Морской конёк

      Юнги всю дорогу до конечного пункта пролежал на его плече, пока он, подпирая ладонью подбородок, невидящим взором пропускал мелькающие фонарные столбы, равномерно выросшие по краям асфальтовых рек. Стоило Юнги качнуть головой вперед или переместить руку, как сплавленные чувства ― страх, волнение, толика радости и раздражение на самого себя ― простреливали его тело, разливаясь по нему, заполняя собой каждый участок. Он не был готов к его пробуждению. Он не знал, что ему нужно будет сказать.       Впервые с той злосчастной вечеринки Чимин дотронулся до него, и, как и в прошлый раз, чинить препятствия было некому. Оставив позади себя безымянное количество лестничных маршей (он не сильно удивился, увидев ярко-желтую вывеску с надписью ''лифт не работает''), со сбившимся дыханием и усталостью во всех конечностях, он не без труда открыл дверь и переступил порог квартиры Юнги. В темноте, подсвечиваемой огнями из окон дома напротив, Чимин ориентировался на очертания предметов, в которых лампа походила на вазу и собственные руки казались чужими. Предварительно стянув с хозяина ботинки, он опустил его на диван и сел рядом на пол, устланный мягким ворсистым ковром. Проводив ладонью по ворсинкам, Чимин вслушивался в мерное дыхание. Он всматривался в его лицо, хоть всё скрывал мрак, только бледная кожа выделялась на фоне. Духи Юнги перекрывал терпковатый запах соджу и, Чимин никогда бы ни с чем не спутал, едва заметный шлейф выкуренных сигарет.       ''Ну, всё, пора уходить'', ― предсказуемая мысль, действие, которое должно было совершиться, как только он набрал пароль от квартиры, хранившийся беспечно во внутренностях бумажника. Он встал, споткнулся обо что-то мягкое на полу и почти дошел до своей разбросанной обуви, как стон из комнаты вернул его обратно. Чимин пошарил по стене рукой в поиске выключателя, но ничего не нашел. Провозившись с торшером возле тумбочки, которая отбила ему мизинец, он сумел, наконец, включить свет. Юнги положил руку ладонью вверх себе на лоб. Он хмурился, как если бы нечто невидимое причиняло ему боль. Капли пота стекали по виску и пропитывали собой подушку.       ― Юнги? Эй, Юнги! ― Чимин легонько дернул его за плечо, ответом ему был стон и неразборчивое бормотание.       Чимин отошел на пару шагов, когда Мин сделал попытки встать. Больше походило, как старый человек делает отчаянные рывки, чтобы схватиться за желанную опору, не позволившую ему упасть. Стон, характерный звук сдерживаемой рвоты, натягивающей щеки изнутри и ладонь у рта.       ― О нет, только не здесь. Убирать будешь сам, ― Чимин взял его подмышки и, насколько это было возможно, быстро стащил с дивана. Куда идти дальше он понятия не имел. Здесь была одна комната, и кухня с гостиной были в этой комнате, но вот отыскать дверь в туалет среди скудного освещения оказалось задачей с решением. ― Юнги, может, ты уже включишь инстинкты и сам дойдешь ножками до унитаза?       Но Чимину пришлось проводить его до точки назначения. И выглядели они, как парочка, ещё не отошедшая от музыки, грохотавшей в углах клуба, и продолжавшая покачиваться в полузабытом ритме с наполненной алкоголем кровью. Пока Юнги низвергал утренние причины, приведшие его в это состояние, в сверкающий белизной толчок, Чимин стоял рядом и придерживал его голову, чтобы по завершению он не уснул и не захлебнулся в прямом смысле в своих переживаниях. Когда всё закончилось Чимин, с красными от усталости глазами, накрыл его пледом и сел в близстоящее кресло такого же цвета, как и диван, пахнущим запахом чужого жилища, немного отдаленно кофе и освежителем воздуха. Он выключил свет, откинул голову на мягкую спинку и прежде чем закрыть глаза до наступления рассвета, посмотрел пару секунд в темноту. Туда, где давно забылся сном Юнги.       Утро наступило ожидаемо и внезапно. После затянувшихся ночей бьющие в окно солнечные лучи казались странными и неправильными, будто обертка, которую следует снять, чтобы настоящее вернулось. Юнги всё ещё спал, умудрившись свернуться в клубочек на тесном диване. Чимин сонно протер глаза и только сейчас увидел при дневном свете обстановку его квартиры. Чистотой она не отличалась: на полу лежала одежда, на прикроватном столике были разбросаны упаковки от китайской еды на дом, угол, предназначавшийся для работы, был завален дисками, партитурами и обмотан проводами, ведущими к синтезатору, семплеру, компьютеру и бог знает к чему ещё. Чимин зевнул, потянулся и на носочках прошел в ванную, единственный отрезок территории, где было чисто. Когда он вернулся, Юнги, приняв сидячее положение, смотрел на него. Долгие секунды они молчали и смотрели друг на друга, пока Чимин не выдержал и первым не подал голос:       ― Привет.       ― Что ты тут делаешь? ― всклокоченные волосы, мешки под глазами, угрюмый, в чем-то мизантропический взгляд, содержащий где-то на дне порцию закономерного удивления и вопросов.       Произнесенные хриплым спросонья голосом слова прошлись дрожью по позвоночнику.       ― Я…― Чимин приготовился было оправдываться, но тут же напомнил себе, что это он вообще-то играет здесь роль доброго рыцаря. ― Лучше задай себе этот вопрос. Не замечал раньше за тобой ночных попивушек в одиночестве. Давно это у тебя?       ― Ты, блять, можешь с первого раза ответить? Какого хуя ты забыл у меня в квартире? ― он сжал край пледа, на что Чимин обратил внимание.       ― Не переживай. На сей раз штанишки при тебе, ― Чимин сел на один из стульев с высокой ножкой, поставив ноги на упору. ― Ты вчера налакался и уснул в месте, где я работаю. Я бы ограничился такси, но тогда ты вряд ли сейчас спал бы на диване.       ― Уходи, ― Юнги откинул плед и опустил ноги на пол, запустив ладони в волосы, будто пытаясь предотвратить радость наступающего утра на его больную похмельем голову.       ― Даже не поблагодаришь? Я вчера чуть спину не сорвал, пока тащил тебя сюда.       ― Я тебя не просил.       ― На другой ответ я и не рассчитывал, ― он фыркнул и перешел границу, где заканчивается гостиная и начинается кухня с заваленными столешницами и грязной посудой в мойке. ― Тогда я сам себя отблагодарю.       ― Что ты делаешь? ― Юнги поморщился, когда из очередного подвесного шкафчика выпал всякий незнакомый его глазу хлам.       ― Ищу кофе.       ― В шкафу правее.       ― Будешь?       ― Нет.       Ссыпая в чашку кофе под гудение электрочайника, он был удивлен, что у такого кофемана нет нормальной кофемашины. До тех пор, пока аромат растворимого кофе не закружил под потолком, Юнги старался не шевелиться, призывая гравитацию сжалиться над ним, и когда его медитация по успокоению американских горок, на которых прокатывался по очередному кругу весь слаженный когда-то механизм организма, почти подошла к концу, Чимин не смог удержаться, чтобы не заполнить эту рванную тишину.       ― Ты знал, что, когда ты спишь, у тебя рот открывается?       ― Блять, ― тихо произнес под нос Юнги, прикрыв на секунду глаза. Он медленно встал и, пошатываясь, направился в ванную.       ― Тебя так ни один принц не захочет поцелуем разбудить.       ― Съебись, ― Мин сверкнул недобрым взглядом в сторону Чимина и скрылся за дверью.       Горечь на языке. От кофе или от такого привычного тона, знакомого отношения, от которого он уже отвык? Чимин посмотрел на маслянистое отражение потолка и части его лица, плавающее в горячей черноте, которую он больше не мог пить. Вибрация телефона на столике у кресла отвлекла его от мыслей. Он отставил недопитый кофе ради входящего сообщения.       kookie: сегодня как обычно?       chimchim: да, только я опоздаю       kookie: как обычно       chimchim: (￣∇￣)       Через час Чонгук будет ждать его на их недавнем месте, поэтому, пока Мин всё ещё стоял под душем, он накинул куртку, взял рюкзак и, небрежно завязав шнурки на конверсах, вышел, притворив за собой дверь.

*****

      Прошла неделя с того инцидента, и Чимин, казалось бы, уже и позабыл случившееся (хотя такое забыть сложно), но утро понедельника взбодрило его память, да так, что он подавился клубничным молоком.       ― Мне стоит тебя поздравить?       ― А как же, ― произнес Чимин осипшим от кашля голосом. ― Подтолкнешь хорошенько, когда я буду прыгать вон с того окна.       И он кивнул подбородком на широкое окно аудитории, из которого хорошо просматривались верхушки деревьев.       ― Неужели всё так страшно? ― Чонгук скептически изогнул бровь и покосился на него.       ― Нет, но я бы хотел всего этого избежать.       ― А мне помнится, что в прошлом ты только и ждал момента, когда можно было бы заговорить с ним.       ― Увы, твоя память была дрянной и до своей потери.       Чонгук сидел в расслабленной позе, смотря на покачивающиеся ветви деревьев, а затем перевел взгляд на Чимина.       ― Ну что? ― не глядя в его сторону, спросил Пак, усердно высасывая оставшееся молоко через трубочку.       ― Так ты согласишься?       ― У меня есть выбор?       ― Нет, ― мгновенно ответил Чонгук, как если бы речь шла о мойке посуды, а не о будущем Чимина, чьи чувства будут подвергаться метаморфозам и проверяться на прочность под прессом брошенных слов.       Чимину оставалось лишь вздохнуть. Отказаться он не мог. Это действительно был хороший шанс, отсутствие которого не сильно огорчило бы его. Ведь он не столь переполнен амбициями, как некоторые на его потоке, которых сильно задело отсутствие своего имени на белом листе. Были даже те, кто от наплыва эмоций ударился в слезы, но Чимин, как только он понял, что Чонгук хочет ему донести, ощутил тяжесть груза прошлого опыта, увидел картины, написанные кистью его фантазии, что с ним будет происходить в предстоящий промежуток времени, и тошноту, которую желудок пульсациями подталкивал наверх. Он начинал нервничать. Потому что, какого черта?       ― В последующие две недели тебе придется самому идти на остановку, ― с детской надменностью Чимин привел последний контраргумент.       ― Меня Тэхён будет забирать.       ― И когда вы успели поладить?       Чонгук оставил его вопрос без внимания. В аудиторию зашел профессор, и до конца занятия он сосредоточено будет вести конспект, лишая Чимина потенциального слушателя.       Чонгук настаивал на своих решениях не для того, чтобы лишний раз позлить друга. Вовсе нет. Он вспомнил те ночи и дни, когда ему приходилось поддерживать его, когда он видел его сломленным и время, когда Чимин видел таким и его. Причина такой поддержки плавала призраком на задворках разума, и он пока что не стремился спрашивать его об этом. Ему для начала нужно было найти силы на разговор с отцом, который он откладывал и откладывал, пока мутные воды пустоты выбрасывали воспоминания на зеркальную отмель его сознания, где они хаотично нагромождались друг на друга, разбухали и разваливались на части, застилая собой дно берега.       Сейчас он чувствовал, что должен ему помочь, должен дать ему толчок вперед, прочь от его неуверенности.       ― Когда ты пойдешь к нему?       ― Не знаю, ― с кислой миной Чимин воззрился на толпящихся студентов у выхода.       ― Чем раньше пойдешь, тем быстрее закончишь.       ― Может, с таким подходом сам возьмешься за дело?       ― Встретимся после занятий, ― вместо ответа Чонгук хлопнул его по спине ладонью, выпроваживая за дверь.       В коридоре они разминулись каждый в свою сторону. Чонгук уверенным шагом направился на оставшиеся часы начитки знаний, когда Чимин, покусывая нижнюю губу, прошаркал по ступеням.       Сначала ему показалось смешным, что он вновь позволил себе надумывать глупости, позволил своему воображению разлиться до горизонта: тоже молчание, та же неловкость, как и в первую их совместную работу. Самообман, шептавший ему на ухо, что, возможно, они станут на одну миллионную долю ближе, перекрылся страхами, что будет куда хуже, но в итоге оба варианта были скомканы и кинуты в воображаемую урну, так как между ними происходило одно сухое ничто.       Чимин смотрел через стекло, отделяющее его мини-клетку с микрофоном от полутемной комнатки напротив, на сосредоточенное лицо Юнги, полностью погрузившегося в нити звуков. Иногда он прерывался, и вслушивался в только что записанный голос Чимина, прокручивал отдельные переходы и, когда ему что-то не нравилось, уголок его рта опускался вниз, и он бессознательно прикасался пальцами к губам. Чимин знал, что Юнги в подобные моменты чем-то недоволен или же сомневается.       ― Возьми на второй строчке куплета ноту выше.       Чимин послушно выполнил просьбу и продолжил было петь дальше, как музыка резко оборвалась, и из динамиков послышался раздраженный хрипловатый голос.       ― Я сказал выше. Это значит поднять на полутон, а не пищать фальцетом.       ― Почему бы тебе заранее не говорить, как тебе хочется? Я, по-твоему, телепат?       ― Мы обсуждали это в самом начале.       Чимин фыркнул. Желание напрягать связки исчезло, сменившись тисками в горле. Но он продолжил, обязуя себя сдерживать неудовольствие и возмущение. Вот только его терпение не было компенсировано ― нервные клетки разъедались в злости, протаривающую себе путь на выход.       Несмотря на то, что они почти каждый день вынуждены были сидеть взаперти один на один на кафедре Мина, им удавалось также пересекаться и за её пределами. Разговаривая в столовой, смеясь в коридорах с Чонгуком, перекидываясь шутками в кругу ребят с потока в аудиториях ― Чимин видел его, смазано касаясь взглядом, словно Юнги обычный студент, незнакомый посторонний человек, а затем шел в небольшую комнату после занятий, становился у микрофона и чувствовал, как в его мозгу ширится и растет мысль, что он вот-вот взорвется.       ― У тебя что-то между ног защемило? Опусти голос на два тона.       ― Тебе купить слуховой аппарат? Или ты специально в такт не попадаешь?       ― Ты язык в морской узел завязал? И с того, что ты спел нихрена не разобрать.       ― Где ты набрался представления, что песни нужно петь, как страус в брачный период?       ― Прекрати вытягивать этот переход. Он здесь не уместен.       ― Но ведь так намного лучше звучит, ― огрызнулся Чимин.       ― Это зайдет в захудалых барах, где никто ни на что не обращает внимания, но никак не мне. Начинай заново.       И Чимин, стиснув зубы, продолжал петь. Он смотрел на Юнги, поправляющего очки без оправы ― их он надевал только, когда работал, ― и метался между противоречиями. Однажды он все-таки не выдержал.       ― Ты не умеешь чувствовать песню.       ― Это твоя песня.       Юнги устало тер переносицу большим и указательным пальцами, откинувшись на спинку вращающегося кресла. Под глазами у него виднелись серые круги от недосыпа, усталость согнула его плечи, но Чимину было плевать. Он стоял возле него, стискивая лямку рюкзака, готовый, наконец, выйти за дверь. Ему надоело, что им всегда недовольны, что указывают на каждый промах, даже если он спел хорошо ― замечаний станет больше и отчитывать его будут с ещё большим усердием, у него мозг засорило от одних и тех же мыслей, что один человек может влиять на его гравитацию, перемешивать чувства и оставлять при этом желание снова его видеть.       ― И что? Ты исполнитель.       ― Исполнители не всегда должны проникаться текстом.       ― Хреновые нет, что касается профессионалов ― да.       Чимин сглотнул привычный комок в горле.       ― Ты всегда мной недоволен. Если я такой хуевый, почему ты выбрал меня?       Юнги отвернулся к монитору.       ― Я вопрос задал, ― грубее, чем следовало, сказал Чимин.       ― Ты всегда можешь уйти. Незаменимых нет.       ― Отлично. Просто охринительно. Можешь хоть сейчас начинать кастинг на роль певчей птички, ― и с этими словами он сделал два стремительных шага к двери, но был остановлен одной брошенной фразой.       ― Мне нравится твой голос.       Чимин медленно обернулся, думая, что ему послышалось.       ― Что?       ― Что слышал, ― Мин окончательно отвернулся от него, повернув кресло к компьютеру.       В груди Чимина что-то наполнялось, будто внутри накачивали проглоченный кислородом шарик. И этот шарик всё рос и рос, распирая ему грудь. Ему было необходимо что-то сделать, чтобы продлить жизнь сладкому ощущению, волнению, стягивающимся внизу живота. Бросив рюкзак, он подошел к Юнги, рывком развернул к себе и сжал подлокотники кресла, склонившись к нему.       ― Повтори ещё раз, ― раздельно сказал он.       Юнги неотрывно смотрел на него. Вторгнувшись в его пространство, Чимин вдыхал чужой запах, всматривался в эти серьезные глаза и сомкнутые губы и ждал, внутренне готовясь к удару.       ― Мне нравится твой голос, ― слегка сипло, не разрывая зрительный контакт, Юнги произнес это тише, чем в первый раз, на секунду оголив себя и продолжая тщетно прятаться от проницательного взгляда Чимина.       ― А ты умеешь удивлять, ― с ухмылкой.       ― Не надумай себе на радостях ничего.       ― Или что? Боишься, что я снова к тебе приставать начну? ― Чимин склонился ниже.       ― Отодвинься, ― как бы Юнги не хмурился, не пытался показать неприязнь, сердитость, Чимин увидел в его глазах нечто похожее на мимолетный страх или что-то приближенное к нему.       ― Не хочу.       ― Ты охуел?       ― Может быть.       ― Если ты сейчас же не…       ― То что? Будешь кричать?       Чимин пренебрежительно фыркнул. Юнги сжал руки в кулаки. В неопределенный момент он отвел взгляд.       ― На сегодня работа закончена. Иди домой.       В наступившей тишине отчетливо было слышно гудение лампы под потолком. Чимин несколько секунд смотрел на Юнги, делающего усилия не смотреть в его сторону, а затем медленно, скользя по гладким подлокотникам ладонями, выпрямился и без единого слова закрыл дверь, оставив Юнги в желанном одиночестве. Подходя к выходу из здания, он понял, что забыл свои вещи в его студии. Возвращаться не хотелось, разочарование жгло в груди, и мизерная толика бальзама, польщенная часть скрытого ''я'', та, что отвечает за самолюбование, не могла сыграть роль лечебной мази. Он бы так и ушел ни с чем, с засунутыми в карманы руками, но там осталось самое драгоценное ― телефон.       ''Блять'', ― закусив нижнюю губу, он громко прошлепал по ступеням, позволяя досаде просачиваться посредством очередного шага, он представлял, как вытаптывает, одним усилием решительно ставит ногу на ступень и размазывает источник своего гнева.       Чимин резко открыл дверь, не стучась и не извиняясь.       ― Я забыл здесь…       Он запнулся, замерев в проходе двери. Как же он, должно быть, глупо выглядит. Юнги не реагировал на него, словно никакого Чимина здесь и в помине нет. Он взял рюкзак и вышел.       Снаружи холодный ветер норовил залезть под одежду и сжать своими ледяными касаниями внутренности. Чимин натянул горловину свитера почти до носа и, щурясь от встречного размашистого потока подступающей зимы, впервые подумал, что пора бы ему уже кого-нибудь найти. Пусть это будет стандартный секс на одну ночь или что-то наподобие отношений ― без разницы. Ему пора прекратить думать о нём, пора избавиться от (он не хотел признавать) некой одержимости. Заполнить мысли ― это было очевидным решением.

*****

      Утро было обычным, ничего не предвещающим. У Чонгука было хорошее настроение, что случалось с ним редко. Казалось, что в этот день можно было успеть всё, наполнить его смыслом в отличие от предшественников и отметить в памяти. Сегодня Тэхён обещал устроить экскурсию по всем местам, где они были раньше. Переодеваясь у себя в комнате, из джинс выпало что-то круглое и закатилось под кровать. Приподняв одеяло и посветив экраном телефона, он увидел, что на сантиметровом слое пыли лежит тетрадь, возле которой остановился шарик. Пошарив рукой, он извлек и то, и другое. Шариком оказался небольшой мячик, в котором была заключена флешка, а тетрадью оказался его дневник. Он был без подписи, но Чонгук сразу понял, что это его вещь: по загнутым кончикам, неряшливому почерку и повторяющемуся на всех страницах слову ''хён''. Он забрался с ногами на кровать и принялся вчитываться в строки, зачеркнутые слова и обрывки слов на местах, откуда были вырваны страницы. Поначалу он не уловил общего смысла в записях, но с каждым новым переворотом на следующую страницу он ужасался, и на него обрушивался ступор. Это действительно писал он? Каким же человеком он был на самом деле? Он обманывает всех или все обманывают его?       Чонгук спустился в гостиную, сминая обложку скетчбука в руке. Тэхён был на кухне и окликнул его.       ― Хочешь чего-нибудь перекусить?       Ни одного у него было хорошее настроение. Старший брат готовил фруктовый лёд, о котором он ранее попросил ни с того ни с сего. Просто почувствовал призрачный вкус сладкого, обрамленного в талый лед, покалывающий на языке и под.       ― Мы действительно были хорошими братьями?       ― Я ведь тебе уже говорил. Ты до сих пор не веришь мне? ― Тэхён покосился на него и снова вернулся к нарезанию клубники.       ― Тогда как ты объяснишь это? ― Чонгук швырнул дневник прямо на окрашенную ягодным соком доску. ― Почему везде я пишу только о тебе, как долбаный сталкер? И что за случай, когда ты бросил меня? Это ты сможешь объяснить или нет?       Тэхён смотрел не отрываясь на скетчбук, который он однажды подарил ему, как на громадного ядовитого паука ― стоит шевельнуть пальцем, и он тут же набросится. Он и подумать не мог, что у младшего есть дневник и что он является главным героем его рассказов. Странно было даже представить, что о нем могли писать.       Он поднял взгляд. Ему было нечего сказать. Чонгук стоял напротив, его плечи поднимались и опускались от сдерживаемого гнева, крылья носа раздувались, и упрёк, обвинение в предательстве, читались в остром взгляде, за которым пытался спрятаться напуганный растерянный младший брат. И Тэхён вдруг понял, что, может быть, Чонгука ему вернуть не удастся. Мысль, несущая вспышку озарения, одним ударом рассекла его на части, но внешне он продолжал оставаться спокойным.       ― Я не знаю, что сказать.       ― Неужели?       ― Чонгук, послушай…       ― Я хочу лишь знать, кто я! И когда вы говорите одно, появляются факты, доказывающее обратное. Вы все лжете мне!       ― Это не так, ― Тэхён попытался успокоить его и хотел подойти, но Чонгук решительно скинул посуду со столешницы на пол: чашки и тарелки разлетелись на осколки, рассыпавшись границей между ними.       ― Да ну? Хочешь сказать, что ничего не знал? ― с горечью сказал Чонгук, язвительно ухмыльнувшись. ― Или тебе только на руку, что я всё забыл? Какой удобный шанс, чтобы начать всё сначала.       ― Ты все равно остаешься моим братом.       ― Судя по записям, именно этого я и не хотел.       Чонгук оставил его в одиночестве, посреди осколков и испачканного дневника. Никто никуда не пошел, фруктовый лёд остался в планах и не более. Когда пришел отец, Чонгук отказался выйти ужинать, а Тэхён, сославшись на срочный звонок Хосока, уехал до следующего дня. Отец сразу увидел по настроению обоих сыновей, что что-то снова произошло между ними, и по опыту знал, что придется отдаться на милость времени и ждать, когда эти двое пойдут на мировую.       Но часы пролетали друг за другом, а стол по вечерам оставался пустым. Чонгук запирал все двери внутри и даже игнорировал Чимина. Ему приходилось заново собирать картину памяти, исходя из того, что у него было на руках: иллюзии и обман. Смысл этого занятия истощал его больше и больше, превращая его тело в отяжелевший камень, придавленный усталостью к полу.

*****

      Это было странно. То, что он испытывал в данный момент. Он просыпался несколько ночей подряд с ужасной головной болью, которая сверлила, жужжала и вплеталась в мягкую внутреннюю составную часть его черепа, словно была намерена уничтожить его, дать волю вытечь памяти, заполнить собой глаза и уши. Его отвозили в больницу, проверяли, сканировали, но вместо желанного облегчения он получил разноцветные таблетки и дозу снотворного, после которого у него был непрекращающийся гул внутри, и он бросил их пить.       За окном мерцали дождевые капли в отсветах фонарей. Он отбросил одеяло и, качаясь, будто на палубе в шторм, отправился в ванную, только на полпути к двери правый висок пронзил осколок боли, рапира, проникающая всё глубже и глубже. Он застонал, осел на пол и сжал футболку на груди.       "Дышать, нужно дышать", — напомнил он себе, но валун, опустившийся на грудную клетку, всё рос и рос. Стены мигом выросли, содержимое комнаты лишилось границ, всюду ему чудились монстры, а ужас, который прятался в дневное время в тёмном углу, приобретал плотность и реальность. Воображение наполняло его давний кошмар, покоившийся в тех самых запертых сундуках, потерянных в его новой жизни, явью — он оживал, делал взмах рукой, отбрасывал выверенным движением волосы за плечи и приближался мглистой тенью к нему. Он почти что расслышал, как его назвали по имени. Тому самому имени, которое он так любил и ненавидел одновременно; когда лишь одни губы в целом мире произносили его и ничьи другие. Но теперь оно замарано, потускнело и было пришито шрамами с его тела к душе. Он знал, что его сейчас вырвет, ему хотелось очистить желудок, он думал, что сможет таким образом хоть как-то стать чище.       Никто в доме не догадывался, что он испытывал, соединяясь со своим прошлым, впуская в себя этот стремительный горный поток, не спрашивающий разрешения. Все, кто его любил, мирно спали, отдаваясь безмятежности, качающей колыбель бессознательности, пока он давился рыданиями и истина пульсировала в его расширенных зрачках. Чонгук не мог издать звук, позвать на помощь хоть кого-нибудь, кто смог бы избавить его от колючего комка в горле, от слез, чья соленая влага разъедала глаза. Через сомкнутые зубы продирался сдавленный крик. Он думал, что это крик, ощущал, как напрягаются мышцы шеи, чувствовал, как набухают вены, когда сжимал себе горло руками, но на деле был хрип и всхлипы. Ему предстояло справиться с этим в одиночку. Снова встретиться с ней и принять неотвратимый груз вины, незримо пускающий свои ядовитые корни в сердце.       Тяжёлые ртутные небеса опускались к земле, придавливая её своей тяжестью. Сегодня золотая влага солнца будет выпита ими до дна. В комнатах было темно, и такими они останутся вплоть до смены погоды. До рассвета оставалось каких-то пара часов. Чонгук пробирался через тьму к Тэхёну, держась за стену, узнавая все неровности и шероховатости ладонями, которые покрылись холодным потом. Звуки обесцветились, стали приглушенней и плотнее. Он открыл дверь, прошаркал к кровати, переменно всхлипывая. Тэхён спал, отвернувшись к окну, и Чонгук не знал, стоит ли ему будить его или нет. Он ни о чем не думал, пока шёл сюда, он просто нуждался в нем, даже в спящем. Тэхён повернул голову на подушке, бормоча что-то во сне. Может, его разбудил сам сон, может, это был он виноват, но Тэхён приоткрыл в темноте глаза и, увидев перед собой силуэт, глотавший слезы и тяжело дышавший, в момент подскочил на кровати. Он схватился за изголовье, будто оно не дало бы ему провалиться вниз или защитило бы.       — Чонгук? — неуверенно, испуганно прошептал Тэхён.       — Я вспомнил, — гнусаво отчеканил Чонгук. С обреченным, бесстрастным голосом, который совершенно не подходил под тот смерч, что норовил сделать огромную воронку в его душе. Сглотнув вязкую слюну, он снова повторил оглушительную новость, что несла с собой глобальные поправки ко всей его жизни. — Я всё вспомнил.       И его голос раскатом отразился от каждого предмета в спальне, прежде чем достиг ушей Тэхёна. Заторможенными движениями, до конца ещё не осознавший услышанное, Тэхён молча встал и подошёл к нему. Он сделал то, что от него требовалось — он обнял дрожащего брата, прижав к себе. В ответ Чонгук сжал обеими руками ткань его футболки на спине и уткнулся в плечо. Давешняя сцена на кухне сама собой стерлась. Ему пришлось сдерживать себя: он хотел обнять его крепче, сильнее, слиться с ним, вдыхать глубже его запах, забрать как можно больше тепла, которое в данный момент дарил ему Тэхён. В голове всё путалось, перемешивалось так, что у него кружилась голова. Он хотел так много сказать, спросить, но его хватило только на одну просьбу:       — Можно я останусь с тобой? — цитрусовый запах футболки и самого тела хёна щекотал нос.       — Даже не обсуждается.       Когда Тэхён укрыл его одеялом и сел рядом, темные воды с серебряными свитками волн начали утихать, усмиряя свой рёв.       — Тебе принести воды?       — Нет.       — Может, ты что-то хочешь?       — Нет.       Чонгук прижимал к себе одеяло, но стоило Тэхёну встать со словами "я всё-таки принесу тебе воды", как он тотчас схватил его за запястье крепкой хваткой.       — Не уходи.       — Чонгук, я лишь схожу за водой.       — Не надо мне этой гребаной воды! Я прошу тебя не оставлять меня одного, — он удивился своему крику не меньше, чем Тэхён, который замер, а затем опустился рядом.       Мелкая дрожь не утихала и странным образом придавала ему сил, чтобы удерживать руку брата, если тот попытается его бросить. В образовавшейся тишине они слышали, как морось отбивает нечеткий пульс небес. Смотря на потолок, Чонгук из последних сил боролся со сном, проникающим в его глаза, где под веками жгло, словно ему в лицо бросили угли с жаровни. Стоило Тэхёну шевельнуться, как он стряхивал с себя тень сновидений и сжимал запястье.       — Я здесь, не волнуйся, — он попытался освободиться от хватки Чонгука, но быстро понял, что это бесполезно. — Подвинься, я лягу рядом.       Как и ожидалось, Чонгук сразу успокоился. Дал себя обнять и позволил неустойчивому сну завладеть его сознанием. Призраки остались. Они стояли за дверью, шевелились в углах и просачивались через щели в окнах, но он знал, что, пока он рядом с Тэхёном, им до него не добраться. Боялся он одного — проснуться и увидеть пустую половину кровати, услышать тишину и свои мысли.

*****

      Холодный тошнотворный свет проникал через занавески. Его голова раскалывалась, и не хотелось даже глаза открывать, но вспомнив, где он находится, материальный мир предстал перед ним во всей своей полноте. Он повернул голову и увидел спящего Тэхёна рядом. Чонгук смотрел на него, выискивая что-то новое, будто ночь могла его изменить. Он был дезориентирован в пространстве, хаос в голове набирал новые обороты, швыряя на полки нужные коробки с информацией и тут же снова сбрасывая, перетасовывая, сдергивая памятные бирки. Ему казалось, что в любую секунду безмерный шкаф просто-напросто свалится и погребет под собой его память. Но когда он силился вспомнить тот или иной момент, нужная карточка выскакивала из коробки и вспыхивала в ярком свете. Удовлетворение прокатывалось через все его тело, тёплый покой, мелкая радость, что теперь каждый пазл на своём месте и вместе с тем страх, тот ужас и боль, проглядывались в глубинах расколотых ледников его укрепленных стен, четкая непреодолимая грань, которая должна была защищать его, а теперь рушилась с несправедливой быстротой.       Он хотел прикоснуться к Тэхёну, хотел разбудить его и... И что? Он даже не знал, с чего ему начать. Он точно был не настроен просить прощения за свои слова. С какой-то стороны теперь ему будет легче, намного легче смотреть ему в глаза и не чувствовать угрызений совести. И на этот раз он не даст ему просто исчезнуть, забыть его. Только если он действительно вызывает у старшего омерзение.       Пока он был занят своими мыслями, Тэхён проснулся. Он протер глаза и сонно уставился на Чонгука.       — Доброе утро, — выпалил он.       Чонгук кивнул и отвернулся, как только заметил смущение на лице Тэхёна. Он предугадал, о чём хён хотел спросить и опередил его:       — Я нормально себя чувствую. Не стоит волноваться.       — Хорошо.       Тэхён зашуршал одеялом, опустил ноги и смотрел несколько секунд в пол, раздумывая, что же делать дальше.       — Надо сказать отцу.       — Я сам это сделаю.       Не сказав больше друг другу слов, они закончили неловкий обмен репликами и разошлись до завтрака по своим комнатам. Сидя за столом никто не решался первым прервать молчание. Слышен был лишь перезвон палочек о посуду и звуки уплетаемой еды. Чон-старший переменно переводил взгляды с младшего на старшего.       — Сегодня хороший день.       — Да, неплохой, — не отвлекаясь от риса, пролепетал Тэхён.       — Угу, — бросил с палочками во рту Чонгук.       На этом попытки главы семейства развернуть хоть какое-то подобие разговора закончились. Только он не догадывался, что через пару часов желание поговорить с кем-нибудь из них осуществится, и знай он мотив, предпочел бы молчание.       Чонгук, прежде чем зайти в отцовский кабинет, постучал двумя краткими ударами в дверь.       — Пап, ты занят?       — Нет, заходи.       Чон-старший закрыл ноутбук. Чонгук сел напротив него в упругое кожаное кресло. Здесь пахло старыми книгами, бумагой и отцовским одеколоном. Шторы были распахнуты, впуская скудный свет с улицы. Приняв удобное положение, Чонгуку на секунду показалось, что он пришёл на приём к доктору и ему придётся снова обороняться, чтобы не пропустить хитрый маневр специалиста, лезущего ему в голову.       — Что ты хотел, Чонгук? — Чон-старший положил на стол руки и сцепил их в замок.       — Расскажи мне о маме, — видя, что отец растерялся, Чонгук подчеркнул: — О моей маме.       — Ты вспомнил, — он снял очки и откинулся на спинку кресла. В простом движении заключалась вся обреченность, подтверждение всем страхам, которые лишь маячили где-то на периферии жизни, особо не неся никакой угрозы. И вот теперь опасения подтвердились.       — Расскажи мне правду, папа. Кем она была, что из себя представляла, почему тебя не было с нами. Расскажи мне всё.       — Ты и впрямь хочешь знать?       — Да.       — Ты вспомнил всё?       — Да.       И по решительному взгляду сына он понял, что тот не намерен отступать и что его теперь вряд ли удастся отвадить от этого желания, как в детстве. Он вздохнул полной грудью. На сегодня все дела можно было отложить.       — С твоей мамой нас познакомил общий знакомый. Она была красивой и интересной, но, несмотря на эти два фактора, больше мы не виделись. И так продолжалось бы дальше, если не одна маленькая случайность: через пару недель я пролил на неё кофе, когда она выходила из магазина подержанных книг. Думаю, с этого всё и началось. Я сам не заметил, как её жизнь тесно сплеталась с моей. Я любил твою маму. Она была необыкновенной, загадочной и непредсказуемой. Когда ты думаешь, что узнал её, определил в такую-то категорию, как через миг она рушит все представления о себе, и ты вынужден заниматься новым сбором данных. Сначала это забавляло, каждый день был не похож на предыдущий, пока я не стал замечать за ней странности.       Я был на последнем году обучения в университете. Она тогда переехала ко мне. После получения диплома я хотел сделать ей предложение, отправиться с ней в свадебное путешествие по всем странам, которые она хотела посетить. Но в неопределенный момент она стала меняться или же это была её настоящая личность. Трудно сказать. Были мелочи, на которые я не обращал внимания: паузы в разговорах, за время которых она будто бы выпадала из реальности, частая бессонница, стеклянный взгляд, когда она о чем-то думала или многочасовое бесцельное созерцание вида из окна.       Первым шагом была ревность. Поначалу мне льстило, когда она ревновала меня к другим девушкам, но потом устраиваемые сцены начали принимать иной масштаб. Она могла не разговаривать со мной несколько дней, если я смотрел в сторону какой-нибудь девушки или мне улыбнулась официантка. Улыбка реже стала появляться на её лице, и казалось, что мои усилия только больше стирают возможность её появления. Однажды, когда я задержался на подработке, она разбила фотоаппарат, который я ей подарил на день рождения, а то, что не разбивалось, она искромсала ножом и выкинула. Её преследовала навязчивая мысль, что я обязательно её брошу. В те дни наши ссоры становились громче и могли длиться до утра, побуждая соседей подыматься к нам и жаловаться. Она выкидывала мои вещи, кричала, что я ей не нужен и что я только использую её. Были слова и пострашнее, которые заставляли меня задуматься, а точно передо мной та девушка с тихой улыбкой, в которую я влюбился? Было сложно представить, что когда-то я забывал обо всём на свете в её объятиях.       Порой она сама не понимала, что говорит. Могла поцеловать меня, взять за руку, а в следующую секунду разбивалась посуда или горел отпечаток её ладони на моей щеке. Она неоднократно извинялась, но после таких разговоров становилось только хуже.       В какой-то момент я решил прекратить наши отношения. Был вечер. Я хлопнул дверью. Забрал только сигареты и шел, не оглядываясь по занесенной снегом дороге. Я не знал, куда мне идти, к кому обратиться. Не хотелось никому досаждать, но и вернуться я не мог. Одно упоминание о нашем общем доме вызывало у меня приступ паники, непреодолимое желание сбежать, а ещё сожаление, что когда-то утром, пару лет назад, мне захотелось кофе. Захотелось пройтись именно по той улице. Но, невзирая на связь, которая обескровливала нас, награждала болью и раздражением, когда мы не могли находиться рядом более пяти минут, я любил её. Исследовав каждый уголок нашего квартала, я все-таки вернулся. Позвал её по имени, но в ответ была тишина и холод, ползущий из открытых окон. Зайдя в гостиную, я увидел, что она сидела на полу, склонив голову. Везде был выключен свет. Я окликнул её пару раз и, решив, что она спит или же опять игнорирует меня, хотел уйти, но почувствовал, как нога попала в эпицентр чего-то влажного и липкого. Щелкнув выключателем, я увидел, как вокруг неё разлилось темное озеро крови, а сама она, бледная, сидела с закрытыми глазами, будто каменная статуя.       Её удалось спасти только чудом. Каких-то лишних полчаса могли лишить её жизни. Она перерезала себе вены на изгибах локтей осколком чашки. Пока я сидел в палате и смотрел, как она лежит, перебинтованная, на больничной койке, с трубками от капельниц, в голову лезли мысли, вопросы, как мне быть дальше. Неужели так будет продолжаться вечно? Когда она пришла в себя, я старался не говорить лишнего, чтобы не потревожить её, не дать повода надумать снова покончить с собой. В больнице ей настоятельно порекомендовали пройти курс реабилитации у психотерапевта, но она не проявила к этому ни малейшего интереса.       Мы продолжали жить вместе. После больницы она вернулась на месяц, девушка, с которой я познакомился, но круг сомкнулся во второй раз. Многие из моих знакомых и друзей подозревали неладное и советовали мне бросить её, но я боялся повторения той ночи. Иногда я подступал издалека к теме, чтобы ей оказали помощь, но она быстро раскалывала мои мотивы и закатывала истерики. Невообразимо было прожить так оставшуюся жизнь. Мы оба прекрасно это понимали, но, как оказалось, она знала это куда лучше меня, и когда я однажды пришёл с работы дома её не оказалось. Ни вещей, ни даже зубной щетки, ничего. Единственное упоминание о ней, неоспоримое доказательство, что она была со мной — чашка на кухонной полке и полотенце в ванной. Хотел я её вернуть? Да. Чувствовал ли я облегчение оттого, что она не вернётся? Трудно дать ответ. То была пропасть, на дне которой был яркий тошнотворный вкус горечи, странная опустошенность и запоздалое прозрение, что она являлась тем человеком, который давал мне почувствовать себя живым, настоящим.       Больше я её не видел. Она продолжала быть рядом со мной тенью, куда бы я ни шёл. Так все могло и закончиться, память о ней с каждым приходом осени тлела бы, но спустя почти семь лет мне позвонили из городка, где она родилась. Это был социальный работник по делам несовершеннолетних и таких детей как ты. Тогда-то я и узнал о тебе. Среди вещей нашли письмо, которое она написала мне, но так и не отправила. Увидеться с тобой сразу мне не разрешили — потребовали, чтобы я сдал кровь на подтверждение отцовства. В ожидании соблюдений всех формальностей люди, занимающиеся твоим делом, подробно рассказали мне о случившемся.       Он замолчал и пристально посмотрел на Чонгука, который принялся царапать ногтем большого пальца указательный.       — Это был я, верно?       — Да.       — Я убил её, — Чонгук запустил руку в волосы, сжимая их. Те кошмары оказались правдой.       — Учитывая твой возраст, условия, где ты рос, и состояние в котором тебя доставили в реанимацию, все обвинения были сняты.       Чонгук слушал, уставившись в одну точку. Стоило отцу замолчать, как он велел продолжать дальше.       — Тебя сбил грузовик. Если бы скорость была больше, ты бы не выжил. Когда водитель увидел твои раны (на тебе живого места не было — так он выразился), то от шока не знал, что делать. Никто не знал, откуда ты, твоего имени не было ни в одной базе данных. На следующее утро сосед, проезжающий мимо того дома, увидел через распахнутые ворота женщину, лежавшую лицом вниз на ступеньках с протянутой рукой. Они осмотрели каждый уголок дома и приняли в отношении тебя конкретные меры. Когда установили личность твоей матери, то вышли на связь с её матерью. Твоя бабушка даже не подозревала, что у неё есть внук. Благодаря ей мне удалось выдумать правдивую историю твоего детства. Она скрыла от всех твоё существование.       — Она, что, родила меня в том самом доме?       — Нет, — он замялся, опустил взгляд.       — Пап?       — Она родила тебя на квартире у одной из своих знакомых.       — А поточнее? — Чонгук сощурился, заметив, что отец хочет что-то от него скрыть. — Пап, мы ведь договорились, что ты не станешь мне лгать.       — Твоя мать работала проституткой, — он потер лоб ладонью и переменил позу.       Чонгук долго молчал, и отец не спешил разорвать тишину.       — Если бы не тест, ты бы вряд ли поверил, что я твой сын, верно?       — Нет. Ты был моим ребёнком. Она ушла от меня, как только узнала, что беременна. Твоя бабушка сказала мне, что безумие всегда сопровождало твою мать.       — Это всё?       — Пожалуй, да. Больше у меня не осталось секретов.       — У меня последний вопрос.       — Какой?       — Как звучит её имя?       — Ёнам.       Чонгук повторил его, пробуя его, перекатывая на кончике языка: чужое, незнакомое имя, которое подходило его матери. Такое же странное и несочетаемое с окружавшим его миром.       — И что ты дальше будешь намерен делать со всей этой правдой?       — Ничего.       Верно, он просто будет привыкать к новому положению вещей и следить, чтобы их влияние не затронуло его дальнейшую жизнь.       — Чонгук, мне жаль, что так вышло.       — Ты до сих пор её любишь?       — После того, как увидел, что она тебе сделала — нет. Я уже и не помню, что любил её.       — Но вспомнил бы, если бы увидел ещё раз.       Чон-старший с горечью улыбнулся.       — Не думаю.       Чонгуку оставалось только гадать, что на самом деле творилось в душе у отца, какие раны он открыл своей настойчивостью. Но теперь эта тема больше никогда не поднимется между ними. После всего услышанного он не чувствовал ненависти к матери. Он вообще ничего не чувствовал. Он надеялся, что кошмары прекратятся, оставят его в покое и он сможет свыкнуться с мыслью, что ему пришлось убить её собственными руками. Хотя возможно, что теперь он будет видеть один и тот же сон или сразу череду кошмаров до конца жизни.       Он вышел из кабинета и долго сидел в комнате, пытаясь вспомнить её лицо, но видел лишь длинные густые волосы и фарфоровые руки с изящными пальцами, держащими кисть.

*****

      — А ты помнишь тот тест по математике на втором году обучения?       — Когда мы сказали нашим отцам, что ночуем друг у друга, а сами залезли ночью в учительскую и искали ответы? Да. Мы из-за тебя могли попасться, как минимум, тридцать раз.       Чонгук с Чимином сидели в обычной ничем не примечательной закусочной. Именно Чимин затащил его сюда, потому что здесь наряду с мясом и закусками к соджу можно было выбрать и десерт. Узнав через пару дней после разговора с отцом, что к нему вернулась память, Чимин не уставал задавать и задавать новые вопросы, подвергать его проверке, чтобы окончательно удостовериться — его друг вернулся.       Посреди стола стояла небольшая печь, огонь под которой Чимин регулировал начиная от малого тления до бушующего пожара. Чонгук почти ничего не ел, только выбирал иногда палочками что-то из закусок: соломинку морковки или кусочек кимчи. В отличие от него Пак перемешивал ломтики жарящегося мяса, глотал соджу и косился на десерты в холодильнике с прозрачной дверцей.       — Неправда. Зря я, что ли, перед этим все ночи напролет смотрел фильмы про агента 007?       — Тебя какого-то хрена потянуло шариться в щитке, и ты случайно включил освещение. По всей, мать его, школе.       — Там проводок заело.       — Ну да.       — А случай про черепашку Ватанабе-сан?       — Которую ты стырил из кабинета биологии и которая чуть не померла у тебя дома?       — Она была у меня, как в черепашьечем раю.       — Аду. Ты потом пытался привязать беднягу к камню и кинуть учителю Киму в окно.       — Ну не мог же я отдать её лично.       — Мог бы засунуть его в почтовый ящик.       — Ладно-ладно, — Чимин подпер ладонью подбородок и наклонился вперед, — это всё неплохо, но давай что-нибудь посложнее. Расскажи-ка то, что знаем только мы с тобой.       — Например? — Чонгук посмотрел на проезжающую за окном машину, чьи включенные фары задели место, где он сидел.       В помещении был тускловатый свет. Складывалось впечатление, что старые стены, подвешенные на гвозди картины, снимки из прошлого столетия и пожелтевшие газетные вырезки за стеклом поглощали энергию лампочек. Несмотря на это, Чонгуку было здесь уютно. Кажется, именно сюда отец часто приходит за ужином, когда Ён Хи нет дома. Как говорит сам отец, подобные заведения вызывают у него доверие, где словоохотливость хозяина располагает к себе, и что такая еда больше похожа на домашнюю, чем в ресторанах с большими запросами и ценами.       — Да что на ум приходит.       Чонгук задумался, переворачивая морковь у себя на тарелке.       — То, что приходит на ум, я предпочел бы забыть.       — Давай, не стесняйся, — подначивает его Чимин.       — День сдачи главного экзамена.       — О чёрт, — Чимин открыл рот, горлышко зеленовато-мутной бутылки замерло на полпути к губам. — Ты и правда вернулся!       — У тебя ещё оставались сомнения?       — Вероятно, это сильно отпечаталось в твоем мозгу, раз ты быстро вспомнил, — Чимин наклонился так, что его подбородок обдавал жар, исходящий от печки. — Я был так хорош?       — Это было ужасно.       — Тебе же не с чем сравнивать.       — И что? Тебя это делает автоматически гуру поцелуев?       — А почему бы и нет?       Чонгук возвёл глаза к потолку и потянулся за ещё не начатой бутылкой соджу. Сколько же времени прошло с тех пор, как они сидели вот так? Чонгук изредка посматривал проницательным взглядом на Чимина, вспоминал, как тот был рядом, когда он был сам не свой и старался по возможности оказать ему поддержку. Он помнил, что сказал по незнанию Чимину и как Чимин воспринял его слова. ''Мне кажется, я сделал что-то плохое'', — он видел ошарашенный взгляд друга, когда он ему описал размытые сцены из прошлого, о количестве крови в слабом луче зимней луны. Он был удивлен, что, зная (пускай и косвенно) тот эпизод из прошлого, он не испугался и остался рядом с ним. Чонгук запоздало осознал, что не спросил отца, кому он ещё, кроме него, поведал о его матери.       — Как твои дела с Тэхён-хёном?       — Как твои дела с Белоснежкой?       — Я первый спросил.       — Не хочу отвечать.       — Почему?       — Потому что мне кажется, что мы ходим с ним по тонкому льду, — он отпил из бутылки. — Слишком тонкому.       — Тогда почему тебе прямо не поговорить с ним?       — Давай не будем об этом.       — Нет, я серьезно. Спроси у него и перестань себя изматывать. Прямо здесь и сейчас.       — Я не намерен говорить с ним по телефону. Да ещё и при тебе.       — И не надо. Он сам к тебе подойдет.       — Что?       Чимин красноречиво посмотрел на дверь за его спиной. Как только он обернулся, то зашелся в страшном кашле, который душил его изнутри.       — Эй, хён! Мы здесь! — Чимин помахал рукой Тэхёну, при этом игнорируя вялые попытки Чонгука помешать ему: Чонгук силился подавить позывы нового кашля и бил одной рукой по предплечью Чимина, прикрывая другой рот.       — Ты… труп… — он поискал глазами источник воды, но зачем она нужна, когда есть соджу? Кривясь, он отпил пять глотков подряд и принялся отправлять в рот всё, до чего смог дотянуться.       — Ого, к тебе наконец-то вернулся аппетит!       — Привет, ребята. Давно вы здесь?       От Тэхёна веяло холодом улицы, сквозь который пробивались нотки его духов: его любимых, внешний слой которых отдавал зелёным чаем.       — Нет. Только пришли, — игнорируя взгляд Тэхёна на три пустующие бутылки, Чимин пригласил его сесть с ними рядом. — Что тебя привело в такую глушь?       — Отец попросил взять что-нибудь на ужин отсюда. Вы что-то празднуете?       — Конечно. К Чонгуку память вернулась. Как такое не отпраздновать!       Образовалась неловкая тишина. Тэхён занял место во главе стола и старался не смотреть лишний раз в сторону младшего брата. Чонгук в основном молчал, не отвлекаясь от созерцания маленьких тарелок. Разговор вели Чимин и Тэхён. В какой-то мере он был недоволен, что хён пришёл сюда, вторгся в их атмосферу, когда он почти расслабился и перестал думать, что его ждёт дальше, когда мысли о доме маячили где-то очень далеко и представлялись призраком, пока не появился Тэхён, несущий воочию на плечах все его неразрешенные проблемы, и вместе с тем он был рад оказаться с ним хоть где-нибудь вне дома, без родителей, без его друзей и знакомых.       — О, пардон, — Чимин прервал Тэхёна, который спорил с ним о технике пения, и полез в карман джинсов за разрывающимся телефоном. Прежде чем ответить, он посмотрел на экран несколько секунд, сомкнул губы, опустил взгляд и ответил низким голосом, знакомым Чонгуку, когда Чимин особенно чем-то раздражен. — Что?       На другом конце связи ему что-то ответили и, судя по недовольному лицу, сразу же повесили трубку.       — Что-то случилось? — спросил Чонгук.       — Можно и так сказать, — Чимин повернулся к Тэхёну, сложив ладони в молитвенном жесте, и с приторной улыбкой елейным тоном растянул просьбу. — Хён, ты не мог бы заплатить за меня? Я верну тебе всё до последней воны. Обещаю.       — Да не вопрос.       — А чего ты сам за себя не заплатишь? — вмешался Чонгук.       — Я потерял бумажник с ключами. И сейчас мне нужно его срочно вернуть, — Чимин обращался к Тэхёну, будто это он задал вопрос, а затем повернулся к Чонгуку и сразу же сменил голос на обычный, — так что мне придётся оставить вас. Закончите тут сами.       Чимин снял со спинки стула парку и, надевая её на ходу, вышел из закусочной, оставив братьев друг на друга.       Тэхён, чтобы избежать неловких вопросов, попросил младшего подождать за столом, пока он закажет ужин домой. До автобусной остановки они шли молча, рассматривая один и тот же вид, расстилающийся перед ними: небоскрёбы, яркие вывески, зеркальные витрины и ночное небо, осветленное фонарями и освещенное окнами. На остановке не было никого, кроме них, и Тэхён набрался смелости первым пойти на контакт.       — Ты зол на меня, верно?       — С чего такие мысли? — без тени сарказма спросил Чонгук.       — Ты имеешь полное право злиться. Я поступил по-свински, бросив тебя.       Чонгук промолчал. Он знал, что таким образом вынуждает старшего брата сильнее себя корить и пропускать себя раз за разом через град камней совести.       — Скажи что-нибудь, — не выдержал Тэхён.       — Автобус приехал.       Синий автобус со светящимся номером на табло в верху медленно остановился. В салоне, казалось, поместился весь корейский народ, иначе как можно было объяснить то, что на улицах почти не было людей, но общественный транспорт забили под завязку. Они кое-как протиснулись в середину, ненамеренно касаясь других пассажиров. Меньше всего Чонгуку хотелось контактировать с другими людьми, прикасаться к их одежде своей и неизбежно сталкиваться перед очередной остановкой. Расстояние к дому сократилось на пять остановок, но ему казалось, что автобус едет вечность, а людей меньше не становится. Внезапное торможение, и его качнуло в сторону. Если бы Тэхён не успел подловить его за локоть, то он точно бы свалился на мужчину впереди себя.       — Стань вот сюда, — старший кивнул на поручень перед собой.       Чонгук послушно поменялся с ним местами и сжал спасительную опору обеими руками. Тэхён стал сзади и схватился за поручень повыше рук Чонгука. Таким образом, если кто-то захочет пройти к выходу, то его не заденут. Тэхён — единственный, кто прикоснется к нему.       Дома он первым делом пошёл в душ, чтобы смыть чужие прикосновения. Когда он вышел, отец уже вернулся с работы. Чонгук видел, что Тэхён был намерен продолжить разговор с ним, но он чувствовал такую необоснованную усталость, что одна картинка кровати с мягкой подушкой вызывала у него сонливость.       Засыпая в своей спальне с включенным ночником, он услышал как кто-то зашёл к нему.       — Спокойной ночи, Чонгук, — Тэхён не переступил порог, как сперва показалось Чонгуку. Он не выпускал ручку двери, ожидая ответ.       — Спокойной ночи.       Постояв какое-то время, Тэхёну все-таки пришлось уйти. Завтра они обязательно поговорят. Как бы ни было больно, Чонгук должен это сделать. Он хотел оттянуть неотвратимость будущего, сдержать натиск исходивших голодной слюной гиен, что царапали когтями единственный закоулок, который он смог отыскать, чтобы скрыться от них. Они олицетворяли новые страхи, хотели слиться с прежними: более сильными, весомыми, знающие его самые больные места, но вместе с тем слегка истертые усилиями, приложенными им в борьбе с ними. Внутри этих же струилась горячая новая кровь, клыки были острей и хватка цепче. Он закрывал глаза, стоило одному из них втянуть воздух рядом.       Отношение Тэхёна к нему, предстоящая свадьба с Бора, отец, не ведающий, какие сюрпризы может преподнести его родной сын, в конце концов, стоит сделать одну ошибку, раскрыть тайну, и всё общество, которое только и ждёт повода, накинется на него из-за угла и изорвет в клочья.       Открыв глаза, он поднялся, выключил ночник и, завернувшись в одеяло, смотрел в окно, пока сон не придавил его голову к подушке. Перед тем, как полностью отдаться колыбели бессознательного, он думал о ночи, когда Тэхён был так близок к нему — протяни руку и можно коснуться лица.       Утро следующего дня навевало на него тошноту и слабость. Лежа в кровати, он чувствовал себя как человек, которому уготовано наказание за проступок, выговор от начальства и плохое настроение на несколько недель. Чонгук слышал, как Тэхён проходит по коридору, скрип лестничных ступенек. Он встал, тщательно умылся и отправился вниз.       Короткий обмен приветствиями. Они сидели друг напротив друга и, учитывая наличие завтрака, пили только чай. Никому из них кусок в горло не лез.       — Нам надо решить... проблему, — Тэхён рассматривал ободок своей кружки.       — Ты это так называешь? — он откинулся на жёсткую спинку стула. — И как ты хочешь её решить?       — Я не знаю, Чонгук, — старший посмотрел на него: открыто, ясно, без заслонов и попыток сбежать.       — Я противен тебе?       Чонгук сглотнул. "Ну, вот и началось", — подумал он и сжал пальцы.       — Нет.       Следующий вопрос застрял у него комом где-то посреди горла. Дерзость, самоуверенность, жестокость, когда он признавался ему — расползлись по всей поверхности разума разрозненными частицами, которые он пытался собрать воедино. Тэхён ждал и, видя, как младший брат кусает нижнюю губу, понял, что тот не сможет решиться задать главный вопрос. Ему не хотелось этого слышать, потому что он был не готов дать ответ, он не имел при себе нужных слов, чтобы дать правильный ответ, который не травмировал бы их обоих.       — Мы навсегда останемся братьями. Я больше не отвернусь от тебя. Обещаю.       Чонгук посмотрел на него, и ему резко захотелось его ударить. Видимо, Тэхён уловил что-то в его лице, так как в глазах промелькнул страх и непонимание.       — Ты издеваешься надо мной? — фыркнул он.       Тэхён недоуменно глянул на него.       — Хён, это не мне память отшибло, а тебе.       — Что ты имеешь в виду?       — Разве я хотел этого? Остаться просто братьями? Неужели ты думаешь, что если бы я захотел остаться твоим братом, то посмел сказать тебе такое в лицо? Нет, я хочу большего. Гораздо большего, — он наклонился чуть вперед, — поэтому спрошу прямо: ты любишь меня? И я имею в виду не как брата.       Глаза Тэхёна округлились, краска залила лицо, и он поспешил отодвинуть стул и встать, нависнув над поверхностью стола.       — Это неправильно.       — Мне плевать, что это неправильно. Подумай хоть раз обо мне вне рамок, — Чонгук окинул его взглядом снизу вверх.       — Я о тебе постоянно думаю, — его кадык дернулся, и он отвернулся.       Чонгук поднялся. Он хотел подойти к нему, но сделав шаг навстречу, Тэхён сделал два шага от него.       — Ты требуешь невозможного, Чонгук. У меня скоро свадьба. К тому же, если отец узнает…       — Тебя волнует только это? Это и есть твои единственные аргументы?       — Хватит! — Тэхён смерил его разозленным взглядом и добавил более мягким тоном: — Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Извини.       Он прошел мимо Чонгука, оборвав не только разговор, но и несколько сердечных струн в душе брата, взял пальто и захлопнул за собой входную дверь. Чонгук оставался стоять на месте, и он бы так и притворялся оловянным солдатиком, если бы не лай собаки, которую выгуливали вдоль их забора. Он вышел из оцепенения и заставил себя пойти наверх. Мыслей не было, желаний тоже. Он опустился на пол и свесил голову. Этого стоило ожидать. На что он, собственно, надеялся?       Через пару часов, стоило Тэхёну вернуться, он почувствовал, как плотное грузное облако распространилось в груди и скрутило органы. Он открыл переписку с Чимином. Тот не заходил в чат с момента, когда они встретились в той закусочной. Говорить по телефону не хотелось — представить свой голос, выталкивающий слова, обличающий его состояние и колеблющийся всякий раз, как только он вспомнит о том, что всё время всё портит.       Из комнаты напротив было слышно как Тэхён с кем-то говорил по телефону. Чонгук прислушался, но толком ничего не разобрал. Посидев ещё немного на полу, он боролся с сомнениями: пойти к нему или нет. Чем кончится на этот раз их столкновение, если он покажется ему на глаза?       Приотворив дверь, он увидел, как Тэхён складывает вещи в чемодан. Поняв, что сейчас творится перед его глазами, злость прошлась жаром накаленного железа по груди. Он распахнул дверь.       — Куда это ты собрался? — он застыл в дверях, переводя взгляд со сложенного свитера в руках Тэхёна на полузаполненное дно чемодана.       — Мне нужно съездить на пару дней к Бора.       — На пару дней? — повторил Чонгук, изогнув бровь.       — Да.       Тэхён положил свитер и взял телефон, чтобы ответить на входящее сообщение.       — Ты, блять, это серьезно сейчас? — Чонгук видел, как опешил хён, как его рот приоткрылся в немом вопросе или осуждении, но ему было абсолютно плевать. — Сначала ты говоришь одно, а потом делаешь другое. И ещё просишь верить тебе?       — Чонгук, это всего на пару дней.       — Сразу после нашего разговора тебе срочно потребовалось уехать "на пару дней". Вот так совпадение, — он издал пренебрежительный смешок.       — Я не видел её с того момента, как ты попал в аварию.       — О, прости. Мне жаль, что по моей вине она томилась в одиночестве. Наверное, бедняжка забыла, где ты живешь, — саркастически произнес он.       — Она моя невеста.       — Ты никуда не уедешь, — словно бы и не слыша контраргумент, ледяным тоном ответил Чонгук.       — Давай не будем устраивать сцену как в прошлый раз.       Долгая пауза провисла между ними. Тэхён не допускал даже мысли, чтобы остаться, и Чонгук прекрасно это видел. Его распирало изнутри от ярости. Она заполняла его тело, как расплавленная лава, поднималась вязкой нугой прямо к горлу. Когда он был готов принять её разрушительную мощь, его посетила на краткий миг мысль, что в данный момент он ненавидит Тэхёна, он понял, что один брошенный взгляд на лицо старшего брата приводит его в такое раздражение, что он недоумевал, как такое могло случиться, что он прожил с ним бок о бок столько лет? И в это новое чувство вплетается другое, столь ясное и знакомое ему — он во чтобы то ни стало не хотел его отпускать.       Всплеск мелодии входящего звонка был внезапным и оглушающим. Чонгук вздрогнул от неожиданности. Тэхён посмотрел на экран и поднёс телефон к уху. Глядя на него, он ответил:       — Привет, Бора.       Последняя ниточка, соединяющая здравый смысл и действия оборвалась с тихим хлопком. Он сократил расстояние в пару шагов, выдернул телефон из его ладони и со всей силы отправил его в краткосрочный полёт в стену. Пластмассовый корпус разлетелся вместе с внутренностями, закупорив в утвержденной тьме чужой голос.       — Чонгук! Что ты делаешь?!       Он не намерен был отвечать ему, а тем более извиняться.       "Один раз, всего один единственный раз", — менее секунды потребовалось, чтобы четко выразить мысль в мозгу, и столько же, чтобы наконец-то прикоснуться к его губам своими, накрыть их, вовлечь в насильный поцелуй, ощутить их мягкость, вкус. Он не знал толком, как нужно целовать того, кого любишь, особенно, если целуешь против воли этого человека. Он понятия не имел, как долго ему удастся удержать его, хотя как такового явственного сопротивления он не встретил — Тэхён лишь упирался ладонями ему в плечи, пока он держал его лицо в своих. Почувствовав, что Тэхён немного расслабился, он набрался смелости и приоткрыл глаза. Чонгук увидел, как хён зажмурился, будто от предстоящего удара, а его губы до сих пор оставались неподатливыми. Он медленно отстранился, продолжая держать его в ловушке.       — Неужели так противно? — прошептал он, смотря на слегка припухшие губы, которые он по незнанию сминал и покусывал.       Тэхён, до этого стараясь не дышать, теперь делал глубокие вдохи. Его щеки покрыл румянец, зрачки чуть расширились, и в их пульсации можно было считать ритм сердца. Видя, как лицо Чонгука превращается в растресканную маску боли и обиды, он выдохнул, сдерживая панику.       — Так нельзя, Чонгук, — Тэхён слабо попытался образумить его.       — Нельзя, потому что ты боишься, что подумают другие, или нельзя, потому что ты не приемлешь этого? — он понизил голос и пристально посмотрел на него.       Тэхён был растерян и напуган, как в те далекие дни, когда Чонгуку приходилось защищать его. Он напоминал ему себя, боящегося темноты и предстоящих снов. Так и не услышав от него ответа, он ещё раз поцеловал его — на этот раз аккуратно, бережно, словно если он применит чуть больше силы, то Тэхён растворится прямо в его объятиях, ускользнет, как воздух через приоткрытое окно. Он смотрел ему в глаза, пока Тэхён не выдержал и не закрыл веки. Чонгук не считал проходящие где-то вдалеке секунды и не знал, сколько времени понадобилось Тэхёну, чтобы решить свой внутренний спор, понять, чего он хочет, какую сторону принять и на какую жертву пойти, но, в конце концов, ему ответили. Сначала робко, с опаской, затем смелее и с отдачей. Чонгук слегка удивился напористости Тэхёна, будто тот до этого момента сдерживал себя, будто они поменялись местами. Влажный тёплый язык коснулся его губ, прошёлся по зубам и проник внутрь. Тэхён привлёк его к себе, запуская пальцы ему в волосы. У него кружилось в голове, слабость поселилась в теле. Их дыхание смешивалось. Уже было не разобрать, кто делает вдох, чьи губы терзают другие. Чонгуку показалось, что он вот-вот отключится, и вместе с тем возбуждение скручивало органы внизу, а член твердел, упираясь в ткань трусов. Он хотел пойти дальше и начал расстегивать непослушными пальцами пуговицы на рубашке Тэхёна, но его остановили. Поцелуй резко прервался, Тэхён остановил его, переместив свои руки на его запястья. Тяжело дыша, он уткнулся лбом в его плечо. Чонгук сглотнул, не смея пошевелиться.       — И только попробуй сказать, что ты был не в себе, — через пару размеренных вдохов сказал Чонгук.       Тэхён в ответ плавно обернул ладони вокруг его запястий и скользнул ими вниз, проведя линию до выпирающих костяшек и останавливая большие пальцы в самой середине исполосованных линиями ладоней.

*****

      Чимин без намека на удовольствие доехал на стареньком мопеде для доставки до университета. Здание стояло тихим и безжизненным, не считая несколько светящихся окон. Только заядлые труженики могли остаться в такой час и шлифовать свой бесформенный внутренний камень или же преподаватели, тратящие свободные часы на этих тружеников. Чимин поднялся по лестнице, разнося эхо своего присутствия. Внутри университета не было ни души, и поэтому он оборачивался на каждый шорох, который сам же издавал. Если бы рядом находился Чонгук или просто кто-то из знакомых он бы сразу же скинул плащ трусливой мышки.       Подергав ручку закрытой студии Юнги, Чимин сокрушительно вздохнул. Мысленно обозвав пару раз его мудаком, он вытащил телефон из кармана джинс и долго смотрел на ровные цифры номера. Четыре гудка, и он услышал хрипловатое недовольное "да?"       — Ты где? Я стою перед закрытой дверью, — не скрывая возмущения, проголосил на весь коридор Чимин.       — Если бы ты пошевелил быстрее своей задницей, то успел бы.       — Зачем говорить мне приходить? Чтобы я смотрел на дверь?       — Я не обязан ждать тебя вечность, если твоя голова забита опилками. Я сейчас занят.       — Эй, подожди! — Чимин запаниковал, поняв, что Юнги намерен отключиться. — Я домой не смогу попасть!       — Не мои проблемы.       — Блять, Юнги! Не будь мудаком!       — Разве так просят людей об услуге?       — Если ты сейчас же не скажешь, где ты, то я буду ночевать сегодня на твоём диване, — и в установившемся молчании в трубке, он укрепил свои слова: — Я знаю пароль от квартиры.       Безнадежно вздохнув, Юнги назвал ему адрес. Чимин наматывал круги вокруг кварталов, пока не нашёл нужный дом. За несколько улиц до точки назначения датчик топлива просигнализировал о нулевом запасе бензина. Проехав на скорости морской черепашки ещё десять метров, старый спутник, которого пора давно было сдавать как экспонат в музей за долгие годы службы, тихо проурчал и замолк. Чертыхаясь, сдерживая злость, чтобы не пнуть мопед, он сжимал его ручки и толкал вперед, пока не увидел стоянку автомобилей перед трёхэтажным домом и не услышал гулкий бит музыки.       — Замечательно, — не обращаясь ни к кому конкретно, сказал Чимин.       Никто не обратил на него внимание, никто не удосужился спросить, кто он и кем приходится хозяину дома. Алкоголь в толпе людей растворился до той концентрации, при которой сознание более-менее трезво держится и функционирует на том минимуме, который позволяет следить за расплывчатой мыслью разговора, не придающего ничему смысл и значение.       Чимин протискивался между девушками и парнями, вдыхал смешавшийся запах спиртного, пота и холодной ночи. Внутри было просторно, но гости сжимали территорию своим присутствием. Чимин написал короткое сообщение "я внутри, где тебя искать?" и принялся оглядывать тамошнюю публику: в основном студенты, но и были те, кого к такой категории уже было поздно относить. К ним он присматривался больше всего — с виду спокойные, не привлекающие внимание, занятые тем, что кто-то постоянно вовлекает их в разговор. Переходя из гостиной на кухню и обратно, минуя широкую массивную лестницу, вокруг которой было больше всего народа, он заметил Юнги, активно жестикулирующего в сторону незнакомого парня. Они стояли ближе к окнам гостиной перед стоявшей на продолговатом столе аппаратурой и ноутбуками. Юнги, не прерываясь, вытащил из кармана худи телефон, посмотрел на экран и засунул его обратно. Чимин рефлекторно посмотрел на экран своего и ничего не увидел. Его проигнорировали.       "Мудила", — цокнул Чимин, и, нахмурившись, уставился на профиль Мина, стараясь прожечь в нём дыру. Трек закончился и начался новый, от которого тела зашлись в импровизированном танце, словно их зарядили сверхтребуемой энергией, и они вынуждены сбросить с себя этот балласт, чтобы вернуться к очередному глотку пива в пластиковом стаканчике. Юнги поджал нижнюю губу. Проходящая мимо девушка задела Чимина плечом, не обратив на него ровно никакого внимания. Парень, выше Мина на две головы, размеренно жестикулировал, доказывая что-то. Его рот открывался, закрывался, брови чуть сдвинулись к переносице. Юнги попытался что-то сказать, но собеседник снова его перебил. Музыка подбиралась к своей кульминации, температура от двигающихся людей росла. Чимин старался не упустить ни одну деталь за мелькающими поднятыми руками и головами. Теперь был черед Юнги перебивать, и Чимин впервые видел его таким — раздраженным, дающим волю эмоциям, выходящим из энергосберегающего режима. Парень с выкрашенными в фиолетовый цвет волосами покачал неодобрительно головой, сказал ещё что-то и прошёл мимо Юнги, прижав к его груди диск. Последняя нота, короткая пауза и темп музыки снова переменился. Незнакомая девушка с длинными зелёными волосами отвлекла его от завершенной сцены, предложив выпить. Пока он вежливо доносил свой отказ незнакомке с помутившимся взглядом, Юнги исчез с обзора, а парень, споривший с ним, прошёл совсем близко от него: высокий, с глазами без двойного века и немного подавляющий всем своим видом.       Проводив его любопытным взглядом, Чимин отправился на поиски своего бумажника с ключами. Нашёл он его на заднем дворе, сидящим на краю пустого бассейна с банкой пива у рта.       — Ответить было не судьба?       Он стал рядом с ним и проследил за его бессмысленным взглядом — грязно-серое дно бассейна с пожухлыми опавшими листьями. Юнги молча пошарил по карману рукой.       — Блять, — он вздохнул и, не глядя на Чимина, вытащил из заднего кармана ключи от машины, кинув их ему. — Твой бумажник в бардачке. Сходи сам. И по пути возьми ещё пива.       — А самому? — рассматривая ключи, спросил Чимин.       — Это ты разбрасываешься вещами, а не я.       Не найдя что ответить на правдивый факт, Чимин забрал свой бумажник из бардачка, заваленного пустыми и новыми пачками сигарет, карточками и чеками за парковку. Возвращая ему ключи вместе с непочатой банкой пива, он заметил, что его глаза покраснели.       — Только одна?       — Что успел достать.       Юнги щёлкнул металлическим язычком и сделал пару глотков. Чимин продолжал стоять рядом, грея руки в карманах парки. Что-то ему подсказывало, что уходить сейчас не стоило.       — Ты так простудишься, — видя, что ему не отвечают, он продолжил: — Тот парень, с которым ты разговаривал, он кто?       — Не твоё дело, — угрюмо бросил Мин.       Чимин сел рядом, поежившись от холода бортика, проникающего через ткань джинс.       — Это из-за него ты сидишь тут и напиваешься как маленькая девочка?       — Это где ты таких девочек видел?       — Так я прав?       — Тебя это не касается.       Чимин прижал колени к груди и обхватил голени. Сзади ухали басы музыки из закупоренного закрытыми окнами дома.       — Он похож на куриное яйцо, — через минуту выпалил Чимин.       Юнги подавился пивом и принялся откашливаться до скопившихся слёз в уголках глаз. Не сдерживая смех, Чимин услужливо похлопал его по спине.       — Что же он тебе такого сказал, что ты ушёл сюда? — он свесил ноги в пустоту бассейна и уперся руками в поверхность твёрдой земли позади себя.       — Ты можешь просто заткнуться? Если нет, то проваливай.       — Пф, не указывай мне, что делать, — и с этими словами он нагло отобрал из замерзших рук пиво, отхлебнул, пропуская тонкую стройку мимо рта и вернул обратно. Юнги обескуражено следил за всем этим.       — Ты коснулся ободка.       — И? Тебя смущает косвенный поцелуй?       Юнги покачал головой и допил остатки, запрокинув голову и не притрагиваясь губами к банке.       — Не смотри так.       — Как?       — Будто я твоя давняя эротическая фантазия.       Чимин фыркнул.       — А ты о себе высокого мнения.       — Что? Любовь прошла? — усмехнулся Юнги, смотря прямо перед собой.       Немного помолчав, Чимин ответил:       — Если даже так, ты разве не рад?       Юнги ничего не сказал.       — Вызови себе такси, — предложил ему Чимин.       — Зачем?       — Затем, что от тебя за милю пивом несёт.       — Прибереги заботу для своего парня.       — С чего ты решил, что у меня есть парень?       — С того, что твой парень на каждом углу орёт о ваших отношениях?       — Ну и обмудок, — бросив иронический смешок, он отобрал у Юнги пустую банку, забыв, что пиво в ней кончилось. Встряхнув, он держал её над собой, пока последние капли не упали на язык.       — Так это не правда?       — А что? Пригласишь к себе домой на часок-другой?       — Может, и приглашу.       Чимин округлил глаза и, не моргая, вцепился в него ошарашенным взглядом, не веря своим ушам. Юнги был спокоен и рассматривал сад, укутанный подступающей темнотой, которую не достиг белый свет фонарей, перед собой. Словно бы очнувшись, Чимин стряхнул с себя ложные предположения.       — Всё из-за того парня, верно? Просто так ты бы ни за что...       — Ты согласен или нет?       —... не стал бы предлагать мне...       Чимин заткнулся, стоило Юнги повернуться в его сторону. Сердце привычно заухало в груди, разгоняя кровь под началом невидимого ментального руководителя, отдающего приказы его телу реагировать вразрез с его пожеланиями. Мин Юнги встал, не дожидаясь ответа, отряхнул мелкие частички земли и прошёл мимо него.       — Ты хочешь меня использовать. Я прав? Весьма удобно, зная, что мне трудно будет тебе отказать.       Что-то пластмассовое прилетело ему в грудь и чуть не свалилось в бассейн.       — Поведешь машину вместо меня.       Чимин рассматривал ключи, будто никогда не видел подобное заурядное изобретение рук человеческих. Мысли волнами затапливали его мозг, вызывая неуверенность, собственную беспомощность против своих желаний и границы, за которые не стоит переступать, когда дело касалось этих самых желаний, обиды, обрамленную в кайму злости и тяжести, гребаной гравитации, что тянуло его тело за Юнги.       Юнги скрылся за углом. Чимин сжал ключи.