Просто так

Если вам когда-нибудь казались странными некоторые моменты своей жизни, как, например, непонятный взгляд незнакомца в автобусе, чувство дежавю, как будто это событие уже происходило с вами, то это всё не страннее того, чем стоять на пороге квартиры преподавателя, от которого у вас кровь стынет в жилах. Могла ли я предположить, что окажусь в такой ситуации, как эта? Да ни разу в жизни. Более того, я не планировала никаких контактов с этим человеком, а теперь, как в самых дешёвых романах, нас сводят случайные обстоятельства моей странной жизни. Надеюсь, всё это не закончится сексом у него в спальне, как в маминых тонких романах на пыльной полке. Почему-то такие мысли проносились в моей голове, когда я встретила Николая Александровича в домашних трениках и майке, которая слишком хорошо подчёркивала его руки и широкие плечи, на которых, казалось, он мог удержать всю вселенную, как великий Атлант. — Добрый вечер, Мария, — прервал мои раздумья бархатистый голос Анисимова. Я стояла, как тысячелетний истукан, не в состоянии даже моргнуть, так мне сейчас было страшно. Я не была из тех боязливых и рассеянных маленьких девочек, в которых все так влюбляются, не была невинной овечкой с длинными ресницами, я всё и всегда понимала, но сейчас во мне умирало всё. На меня смотрели бездонные чёрные глаза, и вот-вот от напряжения треснул бы потолок, обваливаясь на мою пустую черепушку. — Здравствуйте, Николай Александрович. Я за рюкзаком, — я всё ещё не могла отвести взгляд, за что проклинала себя каждую секунду. Его почти чёрные волосы в растрёпанном состоянии так и манили зарыться в них, а запах его квартиры словно заполнил всю меня. Его запах. — Я так и понял. Проходите, — он отошёл в сторону, чтобы я могла пройти, однако это было тем, чего мне в первую очередь нужно было избежать. Коленки задрожали, из-под ног стала пропадать земля, а его улыбка доводила до невыносимого гнева. Всегда она, постоянно. Как бы я хотела хоть раз увидеть на этом лице что-то помимо неё. — Да не надо, всё в порядке, я тут подожду, — мне необходимо было ретироваться, какими бы глупыми отговорками я не воспользовалась. Но его это не волновало, я видела, как сжалась его рука на ручке от моих слов, а уголки губ поджались. Я вижу каждое изменение в нём. — Думаю, это займёт больше времени, чем Вы думаете. Видите ли, у меня небольшой беспорядок в квартире, и я случайным образом пролил на Ваш рюкзак свой кофе. Но вы не волнуйтесь, я взял на себя смелость его постирать, Ваши вещи в порядке, а рюкзак как раз сушится. Если подождёте пару минут, сушка закончится, и Вы сможете уйти вместе со своим милым рюкзачком. Надо ли говорить, какие «прекрасные» слова сейчас проносились в моём мозгу. Я стояла с раскрытым ртом, багровея от ярости. Мало того, что из-за него сегодня я упала в обморок, так он ещё и испачкал мой любимый рюкзак! А вещи? Он же их выложил, и не дай бог посмотрел в тетрадь! Сердце просто остановилось, я сжимала руки в кулаках так сильно, что от ногтей, впившихся в ладони, остались фиолетовые синяки. Всё это было похоже на самую банальную отмазу, которую можно было придумать, и я была бы полной идиоткой, если бы поверила в это. Но делать нечего, я переступила порог этого адского логова. Как только двери за спиной захлопнулись, я вдруг осознала, что натворила. Ты, Романова, стоишь в квартире человека, которого каждую пару хотела придушить своим ремнём, да так, чтобы он мучался часами напролёт. И ты правда думаешь, что он не замечает твоего отношения к нему? Как бы не так. Сегодня тот день, когда тебя окончательно втоптают в грязь. — Проходите, не стесняйтесь, — он рукой указал в сторону гостиной, а я ошарашенно смотрела на убранство его квартиры, попутно стягивая ветровку и кроссовки. Может, он всё-таки нефтяной магнат, а преподаёт от скуки? — У вас очень красивая квартира. — О, благодарю. Но ведя холостяцкий образ жизни она приобретает образ медвежьей норы,— мы оба посмеялись. Он от своего потрясающего сравнения, я от нервов. Каждая проведённая здесь минута отдавалась буквально физической болью в сердце, ибо наблюдать такие хоромы без толики жалости к себе просто невозможно. Трёхкомнатная квартира с идеальным евроремонтом и отделкой, большие окна, просторные комнаты и постельные тона. Хотя, в его жизни всё идеально, как и он сам. Вспомнив свою однокомнатную, арендованную родителями, квартиру, мне захотелось разрыдаться и целовать стены этого помещения, но присутствие Анисимова осложняло мои внезапные порывы. — Присаживайтесь. Может, кофе или чай? До конца сушки ещё пятнадцать минут, — он указал на большой бежевый диван у стены, куда я аккуратно села, заправляя волосы одной стороны каре за ухо — привычка при малознакомых людях. — Нет, спасибо, — почти бесшумно пропищала я, таращась в пол. Услышав, как он хмыкнул и пошёл куда-то в сторону кухни, я невольно сжалась. Вся комната сейчас меня сжимала, будто коробка, незнакомый запах новой квартиры врезался в нос, а чувство неловкости сковало, как цепи Спартака. Что ж за непруха. Тут в кармане джинс завибрировал телефон. Писала мне только Алина, так что я тут же достала источник звука и прочитала сообщение. «Как ты себя чувствуешь?» Я решила воспользоваться отсутствием Анисимова, который гремел чем-то на кухне, и начала писать ответ. «Всё хуже некуда. Мой рюкзак у Анисимова, и я сейчас у него в квартире пытаюсь не умереть от страха.» «Чтооооо???» «Пока Дьявол не стал поглощать мою душу, но всё возможно. Он пролил кофе на мою драгоценность, и я жду, пока закончится сушка.» «Это твой шанс нарыть на него компромат :)» «Это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.» Я заблочила экран и засунула телефон обратно в карман. В чём-то Алинка была права: сейчас, возможно, мой шанс найти что-то, чем можно будет апеллировать в дальнейшем перед ним. Я тихонько встала с дивана и прошла к столу у окна, который был завален какими-то бумагами. В ноут лезть слишком опасно, так что пороемся в кипах. Домашки студентов, таблицы, планы на семестр. Пока ничего такого, что могло бы пригодится. Тут из одной кучи вывалилась маленькая карточка, на которой было написано «Species decipit». Это латинская пословица, одна из сотни тех, что мы учили в прошлом году, и большинство которых никто из нас уже не помнил. — Внешность обманчива, — голос стоящего сзади Николая Александровича вывел меня из равновесия, так что я подпрыгнула на месте, толкнув его спиной. Он схватил меня за талию, чтобы я не упала, и оказался так близко, что я забыла, как дышать. И впервые я увидела его без улыбки. Без возможности отвести взгляд от чёрных омутов, я просто таращилась на него, чувствуя, как грубо он сжимает мою талию и руку, в которой таилась бумажка. Он серьёзно смотрел на меня, будто просверливая во мне множество дыр своими грешными глазами. — Извините, пожалуйста, — то ли шёпотом, то ли писком пробормотала я, отстраняясь от него и протягивая бумажку обратно. Его лицо снова окрасилось улыбкой, он потёр затылок и посмотрел в окно. На диване уже лежал мой рюкзак. — Оставьте себе. Как-никак, Вас это тоже касается, Мария, — он подошёл почти вплотную, накрывая мою сжатую в кулак руку своей. Сейчас я хотела просто убежать, далеко так, как это только возможно. — Можно мне мои вещи? — сейчас мне оставалось только смотреть куда угодно, лишь бы не на него. Я упиралась взглядом в его грудь, которая будто и не вздымалась вовсе от его дыхания, тяжёлого и грузного настолько, что я ощущала его на своей макушке. — Да, конечно, они рядом с диваном на тумбочке, — он отошёл и указал мне на мои тетради. Я сорвалась с места и стала судорожно кидать их в высохший рюкзак. По коже бежал холод, какого я не чувствовала никогда. Боже, буквально спиной я осязала, как он смотрит на меня, и как мне хотелось ударить его по голове за всё, что он со мной проделал сегодня. Но единственное, что я смогла — это пробормотать «спасибо, до свидания», на ходу забрать куртку и кроссовки и босиком выбежать из этой злосчастной квартиры на улицу, на воздух. Дрожащими пальцами натягивая кроссовки на ноги, я пыталась успокоиться. На часах было 9 вечера, и солнце уже почти зашло. Чувствуя абсолютное физическое и моральное истощение, я легла на лавочку и смотрела в небо, которое всё больше окрашивалось в тёмно-розовый прекрасный цвет. Достав мобильник, я позвонила Алине. — Ну что ты там? — шёпотом проговорила подруга, видимо, думая, что я всё ещё у Демона. — Давай встретимся, Маринина. Мне нужно выговорить весь этот пиздец. — Хорошо, приходи ко мне, посидим. — Я захвачу бухло в магазе. — Окей, жду, — весёлым голоском защебетала подруга. Если и был особенный день для этого, то это определённо был он. Доехав до Алининого дома, я зашла в продуктовый и купила две бутылки красного вина, чувствуя, как силы окончательно меня покидают. Даже думать о том, что произошло в той квартире, не было никакого желания. Когда родители Алины съезжали на дачу по весне, мы часто устраивали такие вечера, и я оставалась у неё. Инициатором посиделок с градусовым другом всегда была, ибо другого способа высвободить накатившее у меня не было. А откровенным человеком меня сложно было назвать, вот алкоголь и развязывал мне язык, в чём порой я так сильно нуждалась. Бывших, чтобы звонить им по пьяни, у меня не было, вот и оставался у меня единственный человек на свете, с кем я могла почувствовать себя собой в такие вот запойные вечера. И этот не был исключением. Мы сидели всю ночь: пили и говорили обо всём. После моего рассказа о том, что произошло, Алинка стала строить какие-то сказочные песочные замки мол, что я нравлюсь нашему Демону, на что я только крутила пальцем у виска на такие бредовые мысли. Мне и Рябцева хватает, так она ещё и этого козла сюда стала приплетать. К двум часам Маринина без сил пошла спать, а я просидела до четырёх, допив вино и окончательно убедив себя в том, что это был последний раз, когда я прошу о чём-то Анисимова, так как вестись на его бредовые идеи у меня больше не было никакого желания. Завалившись рядом с Алиной, я провалилась в сладкую негу, которую через два с половиной часа прервал будильник. Ну вашу мать! Я почувствовала, как Алина меня чмокнула и пошла в душ, я же еле открыла опухшие глаза и ударила себя по лбу, чтобы хоть как-то взбодриться. Благо ещё неделю я не увижу Николая Александровича, и можно спокойно поспать на парах. Через сорок минут мы уже ехали в автобусе в универ. Я сопела у окна, Алина что-то смотрела в телефоне. Казалось, только я вчера пила, и только мне сегодня было плохо. Эту девушку ничем не проймёшь, даже танками. Выйдя к универу, я укуталась в куртку. Ранняя весна показывала себя не с лучшей стороны: по утрам ещё был лёгкий мороз, отчего все с непривычки ёжились в лёгких одеждах. Голодные и сонные студенты сновали по зданию, жужжа о своих проблемах и жалуясь на бедную жизнь. Мы пришли в аудиторию, и я бахнулась на парту, устраиваясь на сон и затыкая уши наушниками. Благо, передо мной всегда кто-то сидел, так что и тылы прикрыты стеной, и авангард защищали доблестные спины союзников. Уже погружаясь в царство Морфея и проспав, кажется, минут десять, я услышала громкий стук двери и медленно открыла глаза. Рядом с моей партой стоял Анисимов. Решив, что это мне снится, я закрыла глаза и продолжила спать. Быть не может, чтобы он припёрся к нам, у нас же нет с ним пары и не будет ещё неделю. Но вселенная продолжала измываться надо мной. Алина выдернула мои наушники и ткнула в бок, отчего я слегка подняла голову, непонимающе смотря на неё. Она подала сигнал глазами на него, я протёрла глаз, убрала волосы с лица и посмотрела на Николая Александровича. Казалось, он держит за спиной огромный топор, ибо в его глазах сверкало неиссякаемое желание разрубить моё бренное тело здесь и сейчас, но в руках вместо орудия убийства был какой-то лист с таблицей. — Прошу немного внимания, — ледяным голосом, отчеканивая каждое слово, он встал посредине аудитории, подняв лист, — как Вы уже знаете, в этом году Вам писать курсовые по литературе. Здесь у меня список тем для них. Сейчас я пущу лист по рядам, и каждый впишет свою фамилию напротив понравившейся ему темы, — он сердито блеснул на меня, — после выбранной Вами темы я назову Ваших научных руководителей, так как чтобы никто не обижался, кафедра решила дать Вам выбрать тему вслепую. Какую тему выберите — такой научный руководитель Вам и попадётся. Время пошло. Он отдал лист, и все стали в страхе ждать своей очереди. Единственный человек, которого никто не хотел в руководители, была наша заведующая кафедрой Ольга Генриховна. Её сволочной характер, которая она прятала за своей лживой улыбкой, презирали все, а она презирала нас, как самый тупой курс на всём белом свете. Так как сидела я у самой двери, то и лист попал ко мне в последнюю очередь, так что тему мне выбирать не пришлось. Написав свою фамилию напротив оставшейся темы, «Творчество Еврипида в современных реалиях», я протянула его сидящей напротив меня Ане. А она, казалось, вовсе меня не слышала, сидя в телефоне. Я целую минуту тыкала ей в спину ручкой, однако сама наткнулась на дикий игнор. — Мария, принесите лист, будьте добры, — раздалось в абсолютной тишине. Класс. После вчерашнего я вообще не хотела находиться с ним в одном помещении, а тут теперь и лист ему неси. Ну, Анна, получишь ты у меня в следующий раз. Я лениво встала и пошла к столу, где тот уже сидел и нервно тряс ногой. А он-то чего так переживает? Я осторожно положила лист перед ним и тут же убежала обратно за парту, дико зевнув и схватившись за голову, которая так невыносимо сейчас пульсировала от количества выпитого вчера. Снова упав на руки, я уткнулась лбом о холодную парту. Хотелось просто уйти домой и лечь под одеялко, уснуть и никогда больше не просыпаться. Невольно слушая, как Анисимов объявляет научных руководителей, я почувствовала, как вдруг заколотилось моё сердце, когда до уха долетело «Романова — научный руководитель Анисимов». Мне послышалось, я была чётко в этом уверена. В нескрываемом шоке я подняла руку и решила проверить. — Извините, кажется, я прослушала, — но вместо нормального ответа меня встретил ненавистный чёрный взгляд и ехидная улыбка. — Что, Мария, Вам так нравится слушать мою фамилию или Вы так отмечали свою молодость вчера, что у Вас слух пропал? Я скривилась. Первый доёб я будто пропустила мимо ушей, но второй заставил меня взбурлить, словно кипящее масло. Что-что, по его мнению, я вчера делала? — По-моему, Николай Александрович, это уже не Ваше дело. Сейчас во мне горело всё. Какого хуя он сейчас сказал? Все ошарашено повернули свои головы на меня, но как же мне было плевать. Я видела лишь его пропитанные ненавистью глаза и то, как он сжимал эту несчастную бумажку в своих огромных руках, которыми вчера он сжимал мою талию будто с желанием сломать меня пополам. О да, ему не понравилось это, и я была счастлива, видя, как он кипит. — По-моему, Мария, — передразнивая меня, начал он, — Вы забываетесь, что перед Вами преподаватель. Поэтому, чтобы освежить Вашу память, жду Вас сегодня после пар у себя в аудитории. Нет, этого я точно не выдержу. Я посмотрела на Алину и резко выбежала из аудитории, чувствуя, что сейчас взорвусь. Как же я его ненавижу. Как же я его ненавижу! Почему из всех я попала к нему на практику, а теперь ещё и на курсач! Я стояла в туалете и смотрела на соседнее офисное здание, прокручивая в мыслях все варианты и долбя кулаком облупленное дерево подоконника. Всё во мне кричало от ярости, я вся была открытый нерв. Словно два разных человека был вчера в квартире и сегодня в университете. В двери ворвалась Алина. — Машка, ты что, с ума сошла так с ним разговаривать? Совсем жизнью не дорожишь? — ей как-то удалось кричать на меня шёпотом, чтобы с коридора нас никто не услышал, а мне было похер. — Клянусь, ещё раз — и я пропишу этому пидору по его скошенному этой мразотной улыбкой ебалу! Я кричала, как будто во мне проснулся зверь. Почему? Не знаю. Я могла стерпеть все его издёвки, я это знала, но как же меня бесило его внимание ко мне. Каждая мелочь моей жизни воспринималась им, как недостаток, каждая ошибка — доказательство моего слабоумия и идиотизма, только он не знал меня, и этот факт вымораживал все мои нервы. Как можно так относиться к тому, кого ты не знаешь? Такой сильной ненависти во мне не вызывал никто. А я ещё на Рябцева наговаривала! Этот ребёнок в теле тюфяка хотя бы не приставал ко мне, и одного моего слова хватало, чтобы тот отцепился. Но эта высокомерная сволочь переходила все границы моего понимания. И это перед ним я вчера дрожала от страха? И это он спасал меня после обморока? Алина обнимала меня и пыталась успокоить, а я не могла. Я прогнала её в класс, села на подоконник и просто заплакала от бессилия, от всех эмоций, что свалились на меня. Когда я вернулась, его в аудитории уже не было, сидела лишь Мария Олеговна, которая испугалась моего вида и спросила, всё ли хорошо. Эта женщина божий одуванчик ко всем и всегда относилась с невиданной заботой, за что её любили и уважали. Я же просто села за парту и смотрела в пустоту, ожидая, чтобы в один момент на меня свалился метеорит и стёр с лица этой поганой земли. Однако к концу дня я всё же была живой. Ну, как сказать, живой. Я не шутила и не развлекала группу, как обычно, просто без сил присутствовала и записывала лекции, понимая, что ничего не могу исправить. Какой бы бойкой я не была, оставаясь наедине с этим Дьяволом я вжималась в комок, только и моля о том, чтобы всё закончилось побыстрее. На последней паре я думала о том, что же он мне скажет. Какая я тупая, безответственная, бесячая его мерзавка? А может, просто протянет бумаги на отчисление, чего я боялась больше всего. В итоге прошла пара, а я так и застопорилась на одной мысли. Плевать, пусть говорит, что хочет, но только не отчисление. Нельзя, иначе родители совсем во мне разочаруются и выгонят из дома. Да и поступила я сюда только чтобы поступить, чтобы они не платили за платное обучение, так как туда, куда хотела, мне не хватило каких-то двух баллов. Да, Романова, ты всегда могла вляпаться во что-то такое. Взяв рюкзак и попрощавшись с поникшей от грусти Алины, я поплелась к нему. Специально шла медленно, чтобы оттянуть момент ненавистной мне встречи. Университет потихоньку пустел, солнце багровело, а я стояла в пустой аудитории в ожидании того, когда придёт Николай Александрович. Но вот проклятые двери открылись, и он одарил меня своим чёрным взглядом. Я стояла у его стола, он подошёл к доске, бросил свои папки на первую парту ряда и скрестил руки на груди. В его лице не было той улыбки, как обычно, он осматривал меня с ног до головы, губы его с силой были сжаты, а брови нахмурены. Будто уже своим существованием я мозолила ему глаза. — Могу я узнать, почему Вы не ночевали дома, юная леди? От такого вопроса я вздрогнула, подняв на него глаза, чувствуя, как закипает кровь. Что блять за претензии? — А какое Вам дело? Вы не мой отец, чтобы спрашивать такое и… Но сказать мне не дали. Николай Александрович схватил моё запястье и придвинул к себе вплотную. Рука тут же начала дико болеть и я уже чувствовала, как наливался синяк. Мне впервые стало так страшно. Его скулы могли сейчас разрезать даже камень, а взгляд утопить в своём чёрном смоляном болоте. — Я спрашиваю, почему на тебе та же ебаная одежда, что была вчера, и почему от тебя разит перегаром? Он сжал мою челюсть второй рукой так сильно, что, казалось, вот-вот, и он сломает её. От таких слов у меня всё внутри перевернулось. Я не понимала, что происходит, где я и что мне делать. Перед глазами были только чёрные, пустые зрачки, наполненные ненавистью, которые я хотела выколоть. Я не знала, что мне сказать, да и сил не было. Словно в цепях, я не могла пошевелиться, только сжимала кулаки, чувствуя, как по пальцам стекают струйки крови от ногтей. Такого животного страха я не ощущала никогда. Я хотела раскрыть рот, чтобы сказать ему всё, что я думала, однако он вцепился губами в мои, терзая и кусая их в бешеном поцелуе. Из глаз ручьём полились слёзы. Рукой он раскрывал мой рот, проталкивая язык как можно глубже, отчего я начинала задыхаться. Я стонала от боли в поцелуй, если можно это так назвать, и молила всех богов мира, чтобы это прекратилось. Но сейчас был только он и его ненависть ко мне. Потянув за саднящее запястье, он приставил меня к доске, задирая голову и освобождая мою челюсть. Всхлипывая от боли и бессилия, я смотрела на это животное в немом вопросе, какого хера здесь происходит. — Обожаю, когда ты так на меня смотришь, — он погладил меня по щеке и поцеловал в висок, затем поднял мою руку и провёл языком по отметинам его пальцев на запястье. Меня тошнило, горло нещадно болело, всё тело будто пронзило тысяча кинжалов. — Что Вы делаете? Что Вам надо? — дрожащим и хриплым голосом я прервала его занятие, он прижался ко мне всем своим телом, чувствуя, как я вся дрожу от страха. Посмотрев в мои напуганные и мокрые карие глаза, он словно проснулся. Его зрачки посветлели, он отпустил меня и отошёл на шаг назад, заправляя волосы назад. Я в ужасе скатилась по стенке на пол. Хотелось просто умереть, прям там, раствориться в кислоте. Он бросил мне в ноги мой рюкзак и сквозь зубы прошипел «уходи». Два раза повторять было не нужно. Словно проснувшись, я вскочила и кинулась бежать из этого Ада, в котором только что этот Дьявол забрал последнее, что у меня было.