Просто так

Мне снились странные сцены, будто бы я стою на улице и кого-то жду, мне так плохо, что я не могу и слова вымолвить, но я жду. Кого? Не понимаю, вокруг слишком шумно, чтобы я разобрала это имя, или хотя бы увидела его. Доселе незнакомое мне чувство потерянности, как будто я забыла что-то очень мне важное и хочу, чтобы оно само появилось передо мной, ибо я беспомощна, в своих желаниях, в стремлениях, мыслях. Мне нужен воздух, смертельно необходим, и я чувствую, что именно он мне даст его, освободит от этой растерянности в моей жизни. Так я думала в том сне, безмятежном, но невыносимо грустном. Я ощутила, как по щеке бежит солёная дорожка, то ли от сна, то ли от эмоций. Надо просыпаться. Я увидела окно, незнакомое мне, из которого лучилось солнце и ослепляло мои опухшие от вчерашнего дебоширства глаза. Вдруг в голову ударило всё, что вчера произошло, и в страхе я опрокинула стоящую рядом с кроватью лампу, выругалась и поняла, что абсолютно голая. Почему? Этого я не помнила, голова ужасно стала болеть от громкого удара, и я услышала спешные шаги к двери. Подобрав одеяло, покрывало и вообще всё, что находилось в доступности, чтобы укрыться, я увидела, как Николай Александрович облокотился о косяк двери с довольной ухмылкой. И меня прошибло в дрожь. — Доброе утро, Мария. Как спалось? Как голова? — сейчас его голос не резал по ушам, как обычно, а лился, как сладкий нектар по губам, отчего меня стало трясти ещё больше. — Голова нормально. Что я здесь делаю и почему я голая? — я закуталась ещё больше, но всё равно какая-то часть тела светила из-под этого вороха тканей, отчего я сидела вся пунцовая. — А ты не помнишь? — его улыбка достигла всех пределов возможного, мне хотелось провалиться сквозь землю. — Я помню всё, кроме того, как оказалась голой, — тут моя фантазия пошла далеко и надолго, я моментально вспыхнула и ошарашено уставилась на Анисимова. У того на лице застыло какое-то непонимание. — Нет, не бойся, у нас ничего не было. Я же не мудак, чтобы пользоваться пьяным состоянием девушки, — он поморщился и как будто обиделся на то, что я так подумала. Смешно, ей богу. — Да ну?! Тогда отдай мне мою одежду и я пойду домой. — Она вся провоняла сигаретами и алкашкой. Я её постирал. Высохнет — отдам. Пока на вот, — он кинул на кровать какую-то чёрную майку с единорогом, — мою надень, я завтрак приготовил. Одевайся, умывайся, и марш за стол. — Тоже мне, папочка нашёлся, — я фыркнула и стала одеваться. — Называй, как хочешь, малыш, — донеслось откуда-то с кухни. Сука. Я стояла и пыталась натянуть майку пониже, но нет, мои широкие бёдра никак не хотели пропускать её, в итоге она еле-еле прикрывала мой задний привод и обтягивала со всех возможных сторон. Ну, тут два варианта: либо этот пидор специально дал мне маленькую майку, либо мои вкусные ужины дали о себе знать. Быстро и незаметно прошмыгнув в ванную, я осмотрелась, кое-как привела в порядок волосы, прополоскала рот, и хотела было вскрыться от того, как же было ужасно неудобно в этой майке, но делать нечего. По дороге на кухню я ещё предпринимала тщетные попытки стянуть её ниже. Коленька стоял у плиты, в шортах и майке на бретельках, как будто в какой-то заставке к порнушке, и тут я такая вся в обтягивающей майке. Господи, надеюсь, мы не будем по какому-то нелепо-смешному сюжету с тупыми диалогами трахаться прям тут на столе среди тарелок. Посмеявшись сама себе, я и не заметила, как он стоял и пялился на меня, держа в руках кружку с чем-то горячим. — Видимо, я правильно угадал с размером, — он стал хихикать и попивать жидкость из смешной кружки с хрюшкой, цвета которой я сейчас и была. — Нихрена ты не угадал, она слишком маленькая, дай другую! — я тянула за края с желанием убежать, но куда я в таком-то виде. — Извини, нету больше, все в стирке. — Сука… — тихонько сказала я и села за стол, что было зря, теперь майка задралась прямо к трусикам, и он, конечно же, увидел это, ибо улыбка сменилась румянцем, и он отвернулся, делая мне чай. Убейте меня. — Ну, не хочешь объяснить, с чего это вдруг ты вчера решила пуститься во все тяжкие? — странно, но его голос дрожал. — А тебе-то что? Просто решила расслабиться, — а вот мой сейчас был похож на писк мышонка, загнанного котом в угол. Он резко поставил кружку передо мной, от чего я вздрогнула и опустила голову вниз. Он же наклонился к моему уху. — Если ещё раз я увижу тебя с какими-то парнями, просто так ты не отделаешься, моя дорогая, — медленно, шёпотом сказал он, и по телу побежали сотни мурашек, а ноги стали отвратительно ватными. Что за претензии? — Т…Ты мне никто, чтобы диктовать, что мне делать… — куда-то себе под нос сказала я, а он, казалось, не расслышал. Казалось. Дальше мы завтракали в тишине. Он приготовил ужасно-вкусные блинчики и гренки, а ещё фруктовый чай, за который я могла отдать душу. Решив, что нужно хоть немного проявить вежливости, я отважилась встать и помыть посуду. Ох, зря Маша, зря. Открыв кран и принявшись мыть кружку, я почувствовала на шее его дыхание, такое тёплое и… нежное. Он провёл пальцами по моему затылку, поднял волосы и поцеловал в шею, рукой прижимая за живот к себе. Мне казалось, что свет пропал в мире, ибо перед глазами всё поплыло, я хотела сказать, чтобы он прекратил, но горло пересохло, только жар от его поцелуев пронизывал каждую мою клеточку. Коленки стали дрожать, он подхватил меня и прижал ещё сильнее. Руки его стали гладить мой живот и бёдра, а поцелуи спустились к плечам, став настойчивее, неистовее. Его тяжёлое дыхание сводило с ума, и я забыла, где я, с кем я и что происходит. Шум воды перестал доноситься до моих ушей, всё, что было сейчас — его губы и руки, от которых я плавилась, словно мороженое на солнце. Выгнув спину, я прижалась ягодицами к его шортам, которые он явно хотел уже снять, так как возбуждению не было предела. От такого прикосновения я улетела куда-то в омут, между ног стало невыносимо жарко. Я положила голову ему на плечо и почувствовала руки на своей груди. Он был всё грубее, всё жарче, а я поддавалась каждому его движению, ненавидя и проклиная себя за это. Он сжимал мою грудь, гладил, упиваясь моими тихими стонами, тёрся об меня и улыбался, не так, как всегда, по-другому. Он хотел, чтобы мне было хорошо, чтобы я не боялась, но где-то внутри я понимала, что не могу, только понимание это с каждой секундой заволакивалось волнами возбуждения. Он становился всё настойчивее, одной рукой он продолжал ласкать мою грудь, а второй уже скользил к трусикам. Когда он резко прижался ко мне ладонью, я не выдержала, и выгнулась вперёд, он же прижался пахом к моей заднице и что-то прошипел. Искры заполнили глаза, и я почувствовала страх. — Н-нет, не надо, — я стала приходить в себя, и меня затрясло, — хватит… Голос стал до жути жалким, и я смогла вырваться, убежав в ванную со слезами на глазах. Я заперла двери и села на краешек ванной, заправляя волосы назад и пытаясь осознать, что только что творила. Послышался тихий стук. — Маша, я… Прости, пожалуйста, я не хотел тебя пугать. Теперь я зарыдала пуще прежнего. Я знала, что он слышал, и от этого становилось ещё хуже, ещё отвратительнее. Я не знала, что мне чувствовать, что думать, как теперь себя вести. Ведь я ненавижу этого человека, он превратил меня в то, кем я не должна была быть. Что же ты творишь, Романова? — Я оставлю одежду и ключи под дверью. Когда будешь уходить, оставь их под ковриком. И послышался громкий и резкий хлопок входной двери. Я немедленно умылась, переоделась и оставила ключи под ковриком, как он и просил. Побежала, куда глаза глядят.

***

Честно, я пыталась прийти в себя и забыть о том, что произошло, и уж тем более не думать о том, что могло произойти. Переспать с собственным преподом из универа не входило в мои планы, пусть тогда я и была близка к этому необдуманному и импульсивному шагу. Ещё несколько ночей мой перевозбуждённый той сценой мозг воспроизводил всё до мельчайших подробностей, отчего я ненавидела себя ещё больше. Естественно, говорить об этом даже с Алиной я не стала, не хватало мне ещё с этим проблем. Зато за несколько дней до литературы я закончила эту чёртову курсовую, чтобы уже откреститься хоть от чего-то, что сводит меня с ним. И когда же настал тот злополучный день пары с ним, я неожиданно для себя поняла, что всё, как и раньше, ровно как год назад. Никаких взглядов в мою сторону, никаких подколок. Казалось, я перестала существовать в той маленькой и душной аудитории, которую он полностью заполнил своим опьяняющим запахом. Всю пару он как будто светился счастьем, а я утопала в собственной грязи, вспоминая то, что было, и пронизывая взглядом его широкие плечи и такие красивые пальцы. Он шутил, весело проводил лекцию, называл девочек, которые вдруг стали отвечать на его вопросы «умницами», смеялся, а я хотела сброситься с крыши, сама не зная почему. Алина то и дело хихикала себе под нос от атмосферы в аудитории, говоря мне, как же сегодня здорово. Да, здорово. Я сжимала зубы, стараясь не вымолвить ни слова и не смотреть на него, челюсть ужасно сводило, а под ногами будто пропала земля. Что это, ревность? Смешно, отчего вдруг, ведь я не чувствовала ничего к нему, кроме ненависти. Чувствовала, а что теперь… — Николай Александрович, — начала разговор Таня, наша отличница во всём и везде, — а мы вот всей группой хотели спросить у Вас… — Я женат, — перебил он её с отвратно-слепящей улыбкой. Все стали смеяться и краснеть, а у меня будто вырвали внутренности. В тот момент он посмотрел на меня, бледную, ошарашенную, и его ебаная улыбка сейчас была мерзостней всех на свете. Во мне горело одно желание: встать и вмазать его лицо в стол, чтобы стереть эту его ухмылку раз и навсегда. Глаза стали наливаться слезами, вопросы непонимания маячили передо мной, как титры фильма, и я просто в миг собрала вещи и вылетела из класса, ничего не видя перед собой. Домой я не хотела, к Алине тоже, просто убежать. Я не знала, правду он сказал или нет, для него это всё игра, а я лишь очередная кукла, попавшаяся к нему в коллекцию по неопытности. Взяв на вокзале ближайший билет, я поехала домой, к семье. Сейчас мне было похрен на универ, на людей, которые там были, и уж тем более на этого Дьявола. Всё, что я начинала к нему чувствовать, сейчас выливалось бурлящей обидой, накатывающей волнами всё больше и больше, как цунами. Я ехала в электричке два с половиной часа. Во мне сияла пустота, я слушала музыку и просто смотрела в окно, на бегущие деревья у путей, на маленькие станции, на деревушки. Всё, что было, осталось там, и сейчас мне хотелось зайти в свой родной двор, открывая старую калитку, и обнять маму. Так я и сделала, когда приехала под поздний вечер. Они с папой, уже довольно пожилые, спрашивали, что случилось, почему я приехала в начале недели, что с универом, я же просто сказала, что заболела, и хочу побыть дома. Морально и физически я была опустошена, и они это видели, поэтому лезть с расспросами дальше не стали. Ничего не изменилось, всё осталось так, как и было. Он издевался надо мной, чтобы потешить своё эго, а я оставалась доверчивой дурочкой, которая возомнила себя кем-то важным. Алине я конечно сказала, что всю неделю буду дома, чтобы она просто передавала учителям мол я заболела. Больше я не позволю себе этой слабости, не буду поддаваться нелепым чувствам. Если это и была ложь — пусть он сам ею захлебнётся.

***

Дома и правда стало лучше. Я ни о чём не думала, гуляла с собакой, проводила тёплые вечера с родителями под виноградником. Мне никто не звонил, не беспокоил, казалось, не было ничего, просто странный и непонятный сон, от которого я проснулась. Тепло родного дома окутывало меня с каждым днём всё больше, и уезжать я не хотела. В один из вечеров субботы я сидела на крыльце дома и гладила собаку, как послышался тихий скрип песка от колёс машины, которая почему-то остановилась возле нашей калитки. Я не придала этому значения, пока вдруг не услышала своё имя и этот мерзкий мои ушам голос, который я успела позабыть. Увидев его лицо, такое же спокойное, как в тот день, я побежала в дом, крикнув собаке «фас» на него. Мама вышла на улицу к нему, и о чём они там говорили я уже не знала, просто зарылась под одеяло в своей комнате, повторяя лишь, что это кошмар, и я проснусь маленькой девочкой, не знавшей ничего этого. Не знавшей его. Через несколько минут вошла мама, я узнала её шаги. — Доченька, почему ты не сказала, что у тебя есть молодой человек? Вы поссорились? От такой формулировки я разразилась праведным гневом. — Он мне никто, мама, как ты можешь ему верить? Ты его выгнала, я надеюсь? И как подтверждение моим опасениям, в комнату зашёл Анисимов. — Я вас оставлю. Помиритесь, пожалуйста, не дело влюблённым так себя вести! — Мама!!! — и она выпорхнула, закрыв за ним двери и оставляя меня наедине с этим Демоном. — Не кричи на неё, она как лучше хочет. — Заткнись! Какого хрена ты вообще здесь забыл? Алинин длинный язык опять раскрутился? — всё во мне кипело от злости. Сидя на кровати, я повернулась к нему спиной, чувствуя его взгляд. — Маша, прекрати кричать. Родители и так волнуются, не делай ситуацию хуже. Ну всё, хватит с меня. Я вскочила и стала ударять его в грудь. — Хуже? Это я-то делаю ситуацию хуже? Какого хуя ты вообще ко мне прилип? Жёнушка твоя знает, что тебя на студенток молоденьких тянет, а? Пополнить список побед захотелось? — глаза снова наливались, сердце колотилось тяжело и больно от дикой обиды, он схватил меня за запястья и развёл руки в стороны. — Прекрати, я сказал. Какая нахрен жена? Ты поверила в тот бред, что я сказал тогда? Ты совсем ебанулась, Романова? Я так сказал, чтобы отвадить от себя твоих одногруппниц. Я вырвалась и отошла на шаг назад. Все его отговорки были для меня ничем, я хотела убить его, ненависть во мне достигла пика. — Да неужели, какие мы святые, ты подумай! Ты мне никто, понял? Я тебя ненавижу, всем своим сердцем ненавижу, сгинь уже из моей жизни, проклятье! — я снова хотела его ударить, но он скрутил меня в объятья, и все мои попытки вырваться были невозможны. — Не уйду, хоть убей. Знаю, что ненавидишь, плевать, только не сбегай, не делай вид, что всё равно. — Уезжайте, Николай Александрович, — отойдя от него, я легла на кровать и зарылась под одеяло. Ещё секунда, и я бы разревелась ему в грудь. Он ещё звал меня, но я не отвечала, притворившись, что заснула. Я слышала, как он вышел из комнаты, и мне стало легче, что его нет. Ещё через пару минут я и правда уснула, меня снова будто выпотрошили.