Две царевны

— Какая ты у меня красивая, Ксюшка. От женихов, наверное, отбоя нет. Не нашла себе кого-нибудь? — спросила, улыбаясь, мама. — Не-а, мне никто не нравится, — сообщила я, задумчиво вертя в пальцах чайную ложку. — Определенно, нормальные ребята есть. Но мне вечно какие-то озабоченные хмыри попадаются. Конфетно-букетный период хочу. Это был один из разговоров по душам. Мы с мамой подруги. Она для меня даже не мать, а старшая сестра. Фотограф-любитель. Любящая, заботливая, нежная. Всегда выслушает, даст совет. Обожаю слушать, как она поет. Мамочка привила мне любовь к народным песням, классической литературе, качественной музыке, учила видеть красоту в, казалось, самых обыденных вещах: полете бабочки, пении соловья, полевых цветах. У нас в гостиной есть этажерка, на этажерке, помимо книг, лежат альбомы с фотографиями, сделанные мамулей в порыве вдохновения. На большинстве фотографий изображена природа. Смотришь порой на эти фотографии и удивляешься: до чего красивой может быть наша планета! За какие только заслуги получил право человек жить в такой красоте? Хорошо вот так сидеть на кухне, болтать, пить чай с песочными пирожными в мирной обстановке. Папа с сыновьями уехал на встречу со старыми товарищами, похвастаться мальчишками. Он вообще раньше кем только не был: рокером, байкером, ох, а сколько на его счету было количества выпитого алкоголя в молодости, купаний в фонтанах, пьяных драк. Его два раза из института чуть не выперли. Остепенился только, когда маму встретил. Нежную, воздушную выпускницу консерватории из интеллигентной семьи: мой дедушка по маминой линии преподавал в институте философию, бабушка балериной была. Понятное дело, им папа совсем не понравился. Вот только мама, нежная, воздушная, интеллигентная девушка влюбилась без памяти в непутевого кавалера. — Страшно мне, милая. За тебя боюсь. Сердце неспокойно. — Ну, ма-а-ам, — запротестовала я, все-таки неприятно, когда о тебе совершенно необоснованно беспокоятся. — У дочки твоей с мозгами все в порядке. Не пьет, не курит, не сектантка. Стипендию повышенную получает. Скоро работу себе найдет. Практиковаться будет. Ты лучше за Ваню бойся. Он у нас на дискотеках отрываться любит, а Федос так вообще выпускник будущий. У него экзамены. — Федя — мальчик умный, старательный. Со всем справится. Ванюша наш молод очень. Вырастет, успокоится. Твой папа в юности фокусы покруче вытворял. М-да, так себе возражение. — Федя — умный. А я, значит, дура. Ну, спасибо. Стало обидно. Любому неприятно, когда его недооценивают. Акся, между прочим, может не хуже Федоса учиться. Просто не хочет. Есть на свете ужасно скучные предметы. Всего-то одну страницу учебника прочитал, а тебя зевота разбирает. Та же самая философия, например. Болтология болтологией. Ладно там физика, химия — действительно нужные предметы. Или иностранный язык, биология. Но философия зачем нужна? Не понимаю. Мама только вздохнула: — Не в этом дело. Ты умная, сообразительная девочка. Мы обе прекрасно это знаем. Сон в последнее время часто снится. Нехороший. Ты же знаешь, у меня прекрасно развита интуиция. Это правда. Мамина интуиция действительно работает прекрасно. Всегда оповещает хозяйку о неприятностях. Вот только, к сожалению, слишком поздно. Например, смерть своих родителей в автокатастрофе маме удалось почувствовать. Вот только слишком поздно, те уже в машину сели. Незадолго до аварии мамуле моей вдруг сделалось невероятно страшно. До сих пор помню, хотя мне тогда года четыре было или, может, меньше. Просто удивительно, как детям порой очень точно удается угадать настроение родителей. Потом последовал телефонный звонок, известие о смерти. Боюсь даже представить, каково это, слышать молодой беременной женщине о гибели родителей, присутствовать на похоронах. Дедушку с бабушкой сильно помяло, их хоронили в закрытых гробах. Наверное, появление Федюшки — истинное чудо. Мог бы легко выкидыш произойти. Хвала Господу, братик все-таки родился. Или еще случай. Когда мамулечка спасла соседского котенка от бродячих собак. В самый последний момент выбежала на улицу, прогнала агрессивных животных. Малютку спасли. Теперь вот новое предупреждение. Которое пугает. Может, конечно, не сбудется, ну, а вдруг? В маминой родне есть цыганская кровь. Когда-то молодая цыганка полюбила красивого русского парня. Они обвенчались тайно. Молодых прокляли родители девушки. Братья ее долго искали, желая отомстить за честь семьи. Слыханное ли дело, из-под венца с чужаком сбежала. Стыд-то какой. Наверное, поэтому у мамы развита интуиция. И у моей прабабушки тоже, и прапрабабушки с маминой линии. Все-таки гены сказываются. — Так о чем твой сон? — поинтересовалась я, стараясь не высказывать тревоги. Мало ли, все образуется. — Человека видела, — последовал мрачный ответ. — В одежде монашеской. На груди крест. Волосы светлые. На месте лица пятно серое. Причем знаю, нет его в живых, давно уже. Я, говорит, за твоей дочерью пришел. Моя она. Люблю ее давно. И так страшно от этих слов становится. Ты даже не представляешь, Ксюшка. Моих просьб оставить тебя в покое он не слушает, смеется только. После этих снов долго уснуть не могу. Сижу на кухне, валерьянку пью. — Глупости. Обычные кошмары. Бывает. Не забивай разной ерундой голову. Береги сердечко. Скажи, тебе было трудно сидеть дома с книжкой, когда все остальные дети играли на улице? — Трудно. — Мама снова улыбнулась. (Боже, как я люблю ее мягкую улыбку) — Ты даже представить себе не можешь. Другие дети играют во дворе, скачут, веселятся. Тебе же сильные эмоциональные потрясения противопоказаны. Врач запретил. Сидишь с книжкой, слушаешь музыку, смотришь с завистью в окно. Но это ничего. Мы повоюем, Аксютка. Учись быть счастливой. Человек должен научиться видеть радость в мелочах. Даже когда на душе беспроглядный мрак, учись видеть свет. — Научусь, — обещаю, киваю головой, искренне веря в этот момент в собственные слова. Обязательно научусь быть оптимисткой. Научусь верить в лучшее. Стану счастливой, особенно буду счастлива, когда ты, мамочка, победишь болезнь свою. Твое сердечко станет здоровым. Не хочу снова видеть тебя без сознания, искать дрожащей рукою пульс, звонить в скорую. Оказаться беспомощной растерянной двенадцатилетней девчонкой, которая ничего не может, ничего не знает. Мечется в панике по квартире, кричит, надеясь: кто-то услышит. Но все соседи на работе. Телефон вот-вот выключится, зарядка валяется непонятно где. Скорая едет, но когда прибудет неизвестно. Время тянется медленно-медленно, постепенно сводя тебя с ума. Наверное, самая страшная фраза в жизни человека: «Абонент недоступен». По крайней мере, для меня теперь точно. — Знаешь, я так тебя люблю, — касаюсь губами теплой маминой щеки, потом неожиданно для себя говорю: — Монаху в следующий раз фигу покажи. Не нужны мне монахи. Они же скучные, все время молятся. Найду себе самого веселого хорошего парня, будет меня любить, на руках носить. Желательно военного. Моряка, например, или летчика. — Ты тоже его люби. Постарайся, чтобы он от тебя не сбежал. Когда учиться готовить будешь? Или планируешь одними салатиками мужа кормить? — Чуть позже, — ответила я, целуя маму в висок. — Это же уникальная система тестов. Если выдержит мой бедный бойфренд месяц на салатике с дошиком — значит действительно дочь твою любит. А нет, тогда зачем тогда для него корячиться? Мы смеемся. На душе тепло-тепло. Кажется, жизнь состоит только из мелких или крупных радостей. Все плохое позади. Раз наша семья вместе, нам ничего не страшно. Все преграды преодолеем, все трудности решим. Мы же вместе, а это главное. Рано или поздно приходится платить за грехи — понял Григорий. Ксения, Ксения, зачем ты объявилась в Москве, зачем надежду подарила, когда смотрела на него, улыбаясь недоуменно, не познав настоящего страха. О, время, жестокое время, меняющее до неузнаваемости людей. Чудны дела твои, Господи. Кто бы мог подумать, что Ксения сама к нему придет? После того, как надорванная болью, истекающая кровью грешная душа расстриги взмолится Творцу небесному о милосердии. Сам, сам приказал отвезти в монастырь. С глаз долой из сердца вон. Только болело сердце-то, а глаза напрасно искали во мраке темницы знакомую фигурку, которая, казалось, затаилась в самом дальнем углу, стоило только посмотреть чуть повнимательнее. Теперь дочь Бориса вернулась к нему. Близкая, коснуться можно, тронуть губами жилку на шее, услышать в награду сладкий стон, казавшийся ему райской музыкой. Так бы и слушать эти стоны, ласкать тело нежное, зная, нравятся ей его прикосновения. Сама она в беспамятстве тянется к нему, к себе прижимает, шепча: — Еще, еще, пожалуйста. Да, да, да! Но сгинет морок наслаждения, очнется красавица. И вот снова страх отражается на ее лице, а в глазах тоска одна. Взгляд отсутствующий. Далеко она, не с ним. Говорит порой о себе. А не поймешь ничего. Слова вроде бы по-русски сказаны, но не так. Ученая, салфетками руки вытирает. Воду просит ей обязательно кипятить, про бактерий что-то рассказывает. Жалеет всех. — Не дарите мне мехов, — попросила однажды. — Я одежду меховую из принципа не ношу. — Чем же не угодили тебе меха? — спросил он, дивясь про себя очередному чудачеству девицы из будущего. — Животных жалко. Не хочу, чтобы хотя бы одна зверюшка пострадала из-за моей прихоти. Ее ответ вызвал лишь усмешку. Такая вот чудная дочь лекаря. Любую божью тварь жалеет, боится жестокости. Одним только словом обезоружить может. — Знаете, а вы, наверное, много страдали, — сказала как-то Ксения, прикоснувшись к его лицу пальчиками нежными, в первый раз прикоснувшись сама, без приказа. — Раз отец ваш пил. Вас били в детстве? — Много раз. Пьяный отец не раз мать за волосы таскал. Нам с братом от него когда нагайкой, когда кулаками, когда ногами доставалось. Бывало, думал, убьет. Ан нет. Не брал к себе Господь. — Ужас какой, — прошептала царевна, а затем вдруг прижалась к нему, поцеловала в лоб, не подозревая, что своей детской непосредственностью лишь развеселила самозванца, вызвала недоверие. — Бедные дети. Мне так жаль. Каждый ребенок счастливым должны быть, расти в любящей семье. Гришка Отрепьев только усмехнулся. Сложно было поверить в искреннюю жалость Ксении. Разве сама не рыдала по воле, когда одна оставалась? Разве не дерзила ему, не бросала вызов? Может, даже убить мечтала. Мятежница. А тут вдруг пожалеть решила. — Жалеешь? Разве не ненавидишь пленителя своего? Может, и полюбить сможешь? — Полюбить не смогу, — покачала головой свободолюбивая россиянка. — Простить попытаюсь. Хорошие же уроки по общению с женщинами вам батюшка давал. Вижу, вы их прекрасно усвоили. Ксению Годунову тоже не пожалели. Теперь меня мучаете. Дети — отражение родителей. Каков отец, таков сын. Это психология. Каков отец, таков сын. Дослушать Гришка не смог. Тяжело, тяжело, когда раны душевные задевают. Вроде бы заросли, но нет. По-прежнему кровоточат. Не выдержал, схватил ее за плечи, трясти стал, словно грушу, крича: — Не смей! Не смей равнять меня с ним! Ты поняла? Когда гнев прошел, в глаза ее взглянул черные. Испуганные глаза, а лицо белее савана, губы дрожат. Эх, Ксеньюшка, милая Ксеньюшка. Язык-то твой острее жала. Книжечки к груди прижимаешь, стихи читаешь, песни поешь. Хрупкая, вспыльчивая. Была бы чуточку поласковее. И ведь не со зла обижаешь, просто привыкла говорить, не таясь. Кто от плахи тебя спасет, коли обман раскроется? Коли скинут лживого царя, разве дрогнет сердце разбойничье, остановит руку с ножом? Убивать тебе не приходилось, не приходилось отдавать приказов, посылающих человека на смерть. Не умирали на твоих глазах люди. «Ангел, ангел небесный, волей судьбы на грешную землю сосланный», — так думал порой расстрига-авантюрист о Ксении с нежностью, чувством, которое, будто бы, навсегда забыла ожесточившиеся душа. - Только собаки-бояре и ангела не пощадят». Не силой нужно было брать ее. Совсем не силой. Только лаской. Дал бы ему Бог чуть больше терпения, снисхождения, полюбила бы. Ответила бы на любовь беглого монаха, сама бы его стала. Без принуждения. Осерчал на слово обидное, поспешил. Отдалил от себя. Ксеньюшка-то притворяться совсем не умеет. Душою не кривит. Ведет себя временами, словно дитя неразумное. Говорит, что думает. Так сказала на днях, когда, после любовных утех, сидела на куче старой одежды в одной рубашке, расчесывая волосы: — Знаете, это так странно общаться вживую с человеком, с которым раньше была знакома только по учебнику истории. Я, когда, в институте, на первом курсе, доклад про вас делала, даже не подозревала, что мы встретимся. Даже больше, чем встретимся. Что забеременею от вас. С таким-то близким, частым общением. — Много ли вычитала? Долго ли править буду? Хорошо было так сидеть рядом с ней. Любимой женщиной, обнимать за плечи, уткнуться носом в волосы. Быть по-настоящему счастливым. Не желая уходить в «змеюшник». До чего верное определение подобрала царским палатам Аксиньюшка, добровольно согласившись остаться в тюрьме. Камера ее, дескать, похожа на заброшки, по которым любила лазить неугомонная Ксения. Слово «заброшки» не было известно Григорию. Но ему было известно другое. Рано или поздно придется загадочной россиянке жить в богатом доме, научиться терпеть присутствие слуг, позволить им себе прислуживать, одевать себя, причесывать, не защищая загадочное личное пространство, нарушение которого не терпела независимая гостья из будущего. — Что притихла-то, институтка? Неужто умру скоро? Она молчала, потупившись. — Отвечай же царю. — Не мучайте меня, — взмолилась пленница, да только поздно. Знает правду, знает. Утаить пытается. Да только знать ему жизнь наперед хочется. Быть готовым встретить злодейку судьбу. — Отвечай, институтка, хуже будет, — приказал он, приставив к нежному горлу кинжал, скорее с целью напугать. Не убивать же царевну. — Не пытайся играть со мной. Не выйдет. — Вас убьют, а телом вашим выстрелят в сторону Речи Посполитой, — голос ее дрожал, на глазах показались слезы. — Заговор будет. Весной следующего года. Вернее, заговоров будет несколько. Но последний удачный. Вы здесь чужой. Обычаев местных не соблюдаете, в баню не ходите, не спите после обеда. Костелы строите. За поляками своими не следите, а они над верой русской насмехаются, к женщинам пристают. Не примет наш народ католичество. Лет через триста атеистами станут, но католиками нет. — Назови имена заговорщиков. Ну же! Кто изменники? Пальцы его сжали шею красавицы, не так, чтобы задушить, но синяки, пожалуй, останутся. Ему не хотелось так умирать. Быть развеянным по ветру… Боже, неужто расплата за грехи столь страшной окажется? Мыкаться вечность между небом и землей. Не придет к нему на могилу ни мать, ни брат. Не будет у него могилы. — Не знаю, пожалуйста, не спрашивайте, — шептала Ксения, мотая головой. — Вас убьют 17 мая. После свадьбы с Мариной. У вас верные люди будут. Верьте им. Ищите верных людей из русских. Не дразните бояр, найдите умных союзников среди боярства. Приблизьте к себе стрелецких начальников. Повысьте жалование стрельцам, дайте им ряд привилегий. Пусть военные будут на вашей стороне. Не давайте полякам бесчинствовать в России. А у меня от вас сын будет. Срок пока маленький. Но знаю точно. Еще до знакомства с вами мама внучка видела. А она будущее знает, у нее в родне цыгане были. У мальчика волосы русые, глаза голубые. Ваши глаза. Неожиданное признание ошеломило Григория. — Сын? — пальцы тотчас разжались, жесткая ладонь легла на ее живот. — Погоди, ты дитя под сердцем носишь? Аксиньюшка, звезда моя. Любимая. Сегодня же тебя в доме Годунова поселю. Кому там жить, коли не тебе. Али еще где. На твое усмотрение. Довольно тебе узницей быть. Она в ответ лишь усмехнулась: — Не боитесь с безбожной цыганкой-бомбисткой породниться? Не равны мы. Вы — монархист. Среди же моей родни большевики были. Революционные матросы, рабочие. Нашлась даже комиссарша одна. Маруся Бельская. Дальние родственники мои монархию свергать помогали. Кричали: «Долой Николашку Кровавого». Хороша парочка. Эх, яблочко… Ксения расхохоталась, откинула голову назад, в который раз насмешничая над ним. Забавляясь. А ведь впрямь цыганка. Колдунья. Глаза темные, огненные, колдовские глаза. Зубы белые, смех, словно звон колокольчика. Будто бы из огня рожденная. Загорается легко, вспыхивает. Одно неосторожное слово целый пожар породить может. До чего же хороша, чертовка! «Не боитесь?» — спрашивает. Да нечего ему бояться. Сабель стрелецких не боялся, пушечных ядер не боялся, пули шальной не боялся. Так разве перед безоружной строптивицей оробеет. — Вам Марину Мнишек любить положено, — отсмеявшись, сказала упрямица. — Вы подходите друг другу. Оба хищники. Расчетливые, циничные, целеустремленные. Умелые игроки. А я Акся, просто Акся. Мечтательная, смешная девчонка с детством в голове, желающая помогать людям, стать врачом-реаниматологом. Хорошим врачом, как папа. Вы, авантюристы, убиваете людей, мы, медики, их спасаем. Prímum nóli nocēre.* — Я — царь. Волен любить, кого захочу. Никто мне не указ, — он прижал ее к себе, жгучую, колючую, непокорную девчонку, о, какое наслаждение, сжать рукой хрупкую девичью талию, провести пальцем по щеке. — К черту Марину. Пропади она. Ты — единственная моя радость, счастье мое. Сколько раз о тебе мечтал. Наблюдал за тобой, подойти не смел. Разве есть разница? Годунова, Быстрицкая... Не все ли равно? Сам Бог послал тебя в мои объятия. Теперь ты моя. — Пустите. Вы псих, самый настоящий псих! Неугомонная россиянка попыталась вырваться, но где там. Силенки не те. Ручки слабые, холеные, тяжелой работы не знавшие. Марина, хрупкая панночка, и то, пожалуй, посильнее будет. По крайней мере, пользоваться кинжалом полька умеет. Марину, в отличие от Ксении, котенком и в пьяном бреду не назовешь. Скорее змеей. Затаившейся в засаде, выжидающей удобного случая для нападения. — Зачем же тогда спасти меня желаешь, об изменах предупреждаешь? — Не вас, — Быстрицкая все-таки вырвалась, вернее, Григорий позволил ей вырваться. — Хочу историческую катастрофу, известную в учебниках истории, как Смутное время предотвратить, жизни невинные спасти. После вашей смерти столько крови русской прольется. Лучше вы царствуете. Вам досталась власть, так удержите ее. Пусть будет один царевич Дмитрий, а не четыре. О царевне подумайте. По вине вашего преемника вора Тушинского в Троице будет голодать. А чуть позже в Новодевичьем ограбят ее. Бедняжке и так досталось. Теперь Ксеньюшка стояла к нему спиной. В ночной рубашке, простоволосая. Беззащитная, почти нагая, желанная. Прикрыться не пытается. Дразнит, пусть не нарочно. Но ему-то не легче. Кровь молодая в голову ударяет, пьянит, мешает трезво рассуждать. Вот как такую оставить, на троне сидеть, послов иноземных принимать, указы составлять, бояр выслушивать, когда в голове прочно засел образ полуголой прелестницы? — Знаете, я раньше такой дурой была, — с убийственной откровенностью призналась она. — Романами приключенческими зачитывалась, о приключениях мечтала. Это же так романтично: звон шпаг, старинные замки, шелест юбок, шампанское, балы, маскарады, интриги. Франция, Париж, Версаль. Или же Карибское море, пираты, Веселый Роджер, Тортуга. Про конец девятнадцатого — начала двадцатого века вообще молчу. Поезда, первые автомобили, рестораны, трамваи, электричество, танго — это же настоящая цивилизация. Вы даже представить себе не можете, как наивной девчонке хотелось разнообразить скучную рутинную жизнь, попасть хотя бы ненадолго в приключенческий роман. Ничего не скажешь, разнообразила. Мечты сбываются, мальчики и девочки. Теперь все ваше, смотрите. На последних словах прекрасная россиянка скинула рубашку. Выпрямилась гордо, не стесняясь наготы. Подошла к нему. Никогда прежде Гришка не видал царевну голой. Никогда не раздевал до конца, щадя естественную женскую стыдливость. Ксения Годунова не смогла бы пережить позор. Чего доброго, руки бы еще на себя наложила. Но Быстрицкая стояла прямо, расправив плечи, не пыталась прикрыться, позволяя ему рассмотреть себя. Груди, бедра, колени, плоский проколотый живот с маленькой золотой серьгой, казавшейся откровенно нелепой. Невероятно близкая, волнующая, желанная, совершенная. Ему хотелось рассмотреть каждый шрамик на обнаженном женском теле, каждую царапинку, всю ее ощупать, потрогать, словно дорогую хрупкую диковинку, привезенную в дар русскому императору из далекой заморской страны. А ведь впрямь его. Прикоснись кто другой к Ксении — жизни лишится. Ему она принадлежит, ему одному. — Вы царь, — шептала Ксения, отвечая на поцелуи, взлохмачивая волосы Григория, тихо постанывая в ответ на умелые ласки, когда целовали мужские губы маленькие грудки, а сильные руки гладили слегка тронутые загаром плечи. — Победитель. У вас есть слава, могущество, деньги, красавица-невеста. — И ты, — завороженно прошептал он, притянул к себе присмиревшую строптивицу. — Ради тебя царем стал. Без тебя бы не было у меня ничего. — И я. Но главное, Россия, народ. Будьте хорошим царем. Прикажите больницы строить, приюты сиротские, заводы, школы. Пусть дети из всех сословий образование смогут получить. Крестьяне тоже. Великий русский ученый Ломоносов из крестьян будет. — Потом расскажешь. Иди сюда. Она повиновалась. Научилась повиноваться ему, его прихотям. Дерзкая гордячка, кичащаяся своей цивилизованностью, просвещенностью, образованностью. И одновременно любимая желанная женщина. Ей хочется овладевать снова и снова. Вот как сейчас, например, когда посадил он ее на себя верхом, ворвался в разгоряченное ласками тело, сжал в объятиях, не желая отпускать, прижался щекой к ложбинке между грудями, познавая настоящее блаженство. Радуясь победе. Подумать только, укрывался совсем недавно плащом, лежа у костра, будучи в бегах, терзаемый мрачными думами. Теперь же на этом самом плаще милуется с царевной-институткой. Некогда презираемый беглец, ставший победителем, ласкающий гостью из будущего. Дикарем назвала, Ксеньюшка. Так вот же презираемый тобой дикарь решает твою судьбу, телом твоим наслаждается, стонешь ты, удовольствие получая от прикосновений дикаря. Разве помогли тебе твои знания, помог президент, помог мир далекий, где люди самонадеянно считают себя повелителями природы? На шее твоей вместе с маленьким нательным крестиком золотая монета висит, унизительная подачка, некогда брошенная монаху, сраженному твоей красотой. Эта монета не раз спасала жизнь беглецу, войско помогла собрать, помогла тебе вспомнить того, кто в твою честь песнопение сочинил. Пусть даже ты былую жизнь свою позабыла, не царской дочерью себя называешь, дочерью хирурга. Пусть так. Да только суть не меняется, пусть говоришь по-другому, думаешь по-другому, в церковь не ходишь, однако лицо, голос, жесты прежними остались. Такое не подделаешь. Теперь монета, некогда твой дар, называемый тобой сувенир, снова тебе принадлежит. А сама ты фавориткой русского царя стала. — Моя, моя, — повторял Григорий в упоении, прижимая к себе Ксению, желая заполнить ее собой, подчинить, не убирая ладонь с совсем пока плоского живота, где, возможно, сейчас находится его будущий сын. Сын, первенец. Ради которого отдаст он, не задумываясь, последнюю каплю крови. Которого лично научит саблей владеть, метко стрелять, на коне скакать, мать уважать. Позволит играть ему вместе с сыном своим от Марины, учиться вместе с царевичем. Пусть ворчит полька. Сердце его навеки отдано Ксении Быстрицкой.