Две царевны

— Все могло бы быть по-другому. Ксения сидела на краешке кровати. Расчесывала волосы. Не гребнем. Она никогда не расчесывала волосы гребнем. Об ноги ее терся нахальный рыжий кот. Как только в опочивальню пробрался? Когда успел? Размышлять Григорию не хотелось. Хотелось немного вздремнуть. Но спать не стоит. Он с ней, в объятьях Ксении совсем недавно познавал блаженство. А когда проснется, пора уходить. Пока бояре за его спиной трон делить не начали, не начали, брызгая слюной, решать, кто из них более достоин управлять страной. Нельзя ему терять власть. Теперь у него есть свой народ, свое государство, слава, могущество. Народ славит милостивого государя, за него готовы сложить головы. Кажется, все тихо-мирно. Но зреет заговор, зарождается измена в головах. Неспокойно на душе у Григория. Прячет бывший монах у себя в комнате под подушкой нож, не желая даваться в руки палачей живым. Но не насытятся палачи одной лишь кровью дерзкого самозванца. Сюда придут. К ней. Зарежут ведь, ироды. Не пожалеют невинную девчонку, красавицу институтку, как две капли воды на Ксению Годунову похожую. Институтку, которую Григорий по привычке царевной называл. Хотя даже бы дураку было ясно, не вырастил бы царь Борис такую вольнолюбку дочь. Ксения Годунова, словно бы не от мира сего была. Набожная, чистая душой, одаренная особым внутренним светом, ангелу божьему подобна, спустившемуся с неба на грешный мир, чтобы, глядя на этого ангела, люди чище становились, добрее. Быстрицкая тоже ангел. Хотя нет, не ангел, пташка небесная, летающая в райских кущах. Случайно спустилась на землю, да вот незадача, в силок угодила. Бьется пташка, крыльями машет, ломает их о землю в тщетной надежде улететь. Просится на волю Ксения, только не отпустит он ее. Погибнет на свободе, пропадет, не понимает, глупая, случись ведь беда какая, даже защитить себя не сможет. Да и зачем ему ее отпускать? Разве цари не берут то, что захотят? Пусть лучше Аксинюшка сына ему родит здорового, а о воле не помышляет. В конце концов, смелому беглецу, дерзкому безумцу, воплотившему в жизнь отчаянный план, награда полагается. В любовницах у него образованнейшая из женщин, провидица, дерзкая вольнодумица. Острая на язык, слова начитанной россиянки режут порой острее стали. Говорит их, не задумываясь о последствиях. До чего же хороша, чертовка! Глаза черные манят, влекут за собой. А внутри их спрятан огонь. Маленькие озорные искорки, которые могут порой превратиться в грозное пламя. И тогда охотно веришь, лишит себя жизни красавица, если не отступишься в попытках покорить дерзкую вольнолюбицу. Пусть лучше болтает, что ей вздумается, насмешничает. Все равно последнее слово за ним останется. Его она. Оба они это прекрасно знают. Эх, попадись девица раньше молодому монаху. Увез бы с собой, не раздумывая увез, раздобыл бы только резвого коня, прежде чем сбежать из опостылевшего монастыря. Уехали бы они из Москвы, обвенчались в одной из церквушек, забрал бы Гришка возлюбленную, у всего мира забрал, пусть бы плакала, причитала, на волю просилась, все равно потом привыкла бы к нему, приняла бы в мужья. Но поздно. Марина Мнишек станет женой пройдохи-царя. Царицей будущей. За нее ему тоже на небесах ответ держать придется. Радуется панночка, перед зеркалами веницианскими красой своей любуется, в платья богатые наряжается. Не боится ничего гордая полячка, не ведает, в заточении ей умереть суждено. Скончаться в одной из башен Коломенского кремля. Нет, они поживут, рано им умирать. Раскроют злодейские козни. Отправит Григорий на плаху заговорщиков. Опять-таки присмирит поляков. Прикажет костелы строить, пусть ходят в храмы свои, молятся. Веру русскую не трогают. А все-таки тяжела шапка Мономаха, шатается под ним трон. Страшно. — Что по-другому, Ксеньюшка? — спросил, желая избежать мрачных мыслей, да и любопытно ему было мнение хорошенькой институтки. С ней было весело. Как скажет порой что-нибудь, невозможно сдержать смех. Не знает Быстрицкая жизни. О правах рассуждает, ценности жизни человеческой, свободе личности. Далека россиянка от жизни. Ведь в мире ее тоже, поди, убивают. Вне сомнения убивают. Сама она рассказывала, много чего рассказывала об ужасной войне, Гитлере, железных летающих птицах-самолетах, повинующихся воле человека. Птицы эти несут смерть, убивают стариков, женщин, детей, разрушают города. Не скрыться от них, не спастись. Жесток род людской. Убивают люди друг друга, ставят опыты. Лекари, борющиеся за жизнь, оказываются мясниками. Одни женщины отправляются на войну, жечь, грабить, убивать, становятся существами из преисподней, гораздо более жестокими, чем мужчины. Другие самоотверженно бросаются в бой, защищают родную землю, лезут под огонь, спасая жизни раненых, порой даже взрывают себя, чтобы не достаться безумному врагу. Многим злодеям суждено родиться на свет. Ирма Грезе*, Йозеф Менгеле** — чудовища во плоти. Дикарем называла, Ксеньюшка. Ну так что ж. Лучше быть дикарем, чем подобным монстром. Самозванцем, расстригой, но не антихристом. По его приказу шли в бой, вешали, рубили головы, да и самому ему доводилось убивать. Но уничтожать целые народы, делать украшения из человеческой кожи, закапывать заживо детей, жечь, травить, строить концлагеря… Вне сомнения потомки многому научились. — Вы могли бы меня казнить, если бы я оказалась на стороне Годунова, — Ксения посадила кота к себе на постель, по душе ей пришлась эта зверюга, точно, по душе, по ночам берет она его к себе в кровать, с ней в кровати спит девка Малашка, наговорятся они, насмеются, а там, глядишь, уже рассвет. Чудно. — Помогала бы раненым, правду народу рассказывала. Про ваш договор с Сигизмундом, про службу Адаму Вишневецкому, про Смуту будущую. — Знаешь, чем бы все кончилось? — Григорий сел рядом с зазнобой, привычно уткнулся лицом в ее волосы, от Ксении пахло духами, слишком сильно пахло на его взгляд, слишком непривычно, приторно. Это был запах карамельных духов, случайно оставшихся в сумке. Духов, которыми гостья из будущего стала пользоваться сразу после того, как покинула тюрьму. — Тебя бы рано или поздно привели ко мне, поставили на колени. Не знаю, кто привел. Шпионы мои или взбунтовавшийся народ. Ты бы оказалась в моем шатре связанная, сломленная, не зная, будешь жить или умрешь. Я бы приказал тебя развязать, расспросил обо всем. Ты бы в любом случае стала моей. Я бы тебя не упустил. Легкомысленная россиянка, казалось, его не слушала, думая о чем-то своем. Наконец, спросила с обезоруживающей, как всегда, откровенностью: — Почему вы меня не казните? Нелепый вопрос, а глаза черные смотрят прямо в душу. Ответа ждут. Интересно, кто-нибудь сболтнул Ксеньюшке лишнего, напугал, может, небылицу какую со времен Иоанна Грозного рассказал. Хотя девица-то образованная, начиталась книжек ученых, вот и бродят у нее в голове неспокойные мысли. — Чего? — только и мог спросить он, удивляясь очередным вывертам женской логики. Ох уж эти женщины. Особенно женщины из будущего. Не понять их совсем. Вроде повода не давал, не обижал больше, не грубил, старался снисходительным быть с тех пор, как про сына узнал. Руку на царевну поднял один раз всего, когда в самое больное место та ударила. Покойного отца вспомнила. — Зачем мне тебя казнить? — Ну, за длинный язык. Наболтала вам много чего. На мозги капаю. Думаю, плаху вполне заслужила. Или виселицу, как здесь у вас цари поступают? — На дыбу отправляют, — решил пошутить, но шутка оказалась неудачной. Испугалась институтка, отшатнулась, руками лицо закрыла. Поверила. Начиталась книг, насмотрелась в будущем разных ужасов, боится теперь. Успокаивать надо. Мало ли, спать не будет. Потомки-то впечатлительные, напугать легко. Главное, боятся ведь всякой дряни. Ряженых скоморохов-душегубов***, например. Боятся-то, боятся, но оружия с собой не носят. Не считать же оружием нелепую вещицу, которой Быстрицкая ослепила стрелецкого десятника, да и то временно. Заорал десятник, глаза тереть начал. Но баллончик перцовый, кажется, это штука называлась баллончиком, всего лишь потешная игрушка. От лихих людей не убережет. Загородил братец спиной сестру. В глазах отчаяние, злость, ярость. Знакомые глаза. Знакомые. Маринины. То-то ясновельможная панна так взволновалась, когда нахального мальчишку увидела. Побледнела, кровь родную почуяла. Быстрицкий. Да не Быстрицкий ты, Мнишек. Сынок-то на мать больно похож. Взгляд, полный ненависти, мучителю сестры дарованный, нельзя забыть. Такими взглядами награждала заносчивая полячка царевича Димитрия в Самборе. Много они колкостей друг другу сказали, пряча за каждой сказанной друг другу любезностью долю яда. Интересно, от кого Марина мальчишку родила? От нового Димитрия, вора Тушинского? — Слыхал, с конюхом у вас разлад произошел, — грубая ладонь накрыла мягкую девичью ладошку. — Тот спьяну мальчишку своего решил уму-разуму поучить, а тут ты вмешалась. Встала между ними. Узнать хочу, холоп твой тебя не обидел? — В ноги бухнулся, стал пощады просить, пьяная свинья, — лицо Ксении отчетливо выражало омерзение, смешанное с гневом. — Знает, если тронет меня, умрет. Урод моральный. Тиран. Только со слабыми воевать. Жену с детьми замучил совсем. Не позволю, слышите?! — вдруг закричала она. — В этом доме больше пьяные мужья не будут бить своих жен, а особенно детей. Дети — цветы жизни. Их нельзя обижать. — Ну-ну, тише, никто никого обижать не будет, — успокаивающе проговорил Григорий, притянул к себе гостью из будущего. — Я же прослежу, чтобы никто не обидел тебя. Ему было с ней хорошо. Хорошо просто так, сидеть с ней рядом, слышать любимый голос, незаметно для себя открывать новые слова дальних потомков. Слушать, как она рассказывает неважно что. Все равно получалось интересно. Умела рассказывать царевна. От нее одной узнал о мире больше, чем за все годы прежней жизни. Хотя от природы любознателен был, прилежен, грамота чернецу Гришке легко далась. Ныне особо на книги налегал, не хотелось выглядеть дремучим невеждой в глазах институтки. Институтки, не знающей ни латынь, ни древнегреческий, не разбирающейся ни в богословии, ни в философии, не умеющей писать на русском. Вернее, на привычном ему русском. А почерк-то какой. Особый, медицинский. «Вырви глаз». Неаккуратный, неровный, непонятный. Причем пишет не пером, ручкой шариковой. В бумажной тетрадке-словаре, где написаны слова иноземные. — Не отправляйте меня на дыбу, пожалуйста, — взмолилась вдруг Ксения. — На виселицу тоже не надо. Лучше расстреляйте. Вам же не жалко будет одной пули. А лучше: не казните. — Мне тебя жалко, — ответил он. — Начитаешься всяких нелепиц, потом о смерти думаешь. Кто казнить-то будет? Я от тебя много чего наслушался. Привык уже. Интриги плести не будешь, в спину ножом не ударишь. Будешь мне верна, все хорошо будет. Некоторое время стояла тишина. Думала россиянка, обдумывала его слова или задумывала очередную дерзость. От нее всего ожидать можно. Кажется порой: покорилась. Ан, нет.  — Не мучь меня, прелестная Марина, — начала громко читать Быстрицкая с наигранной страстью, в очередной раз издеваясь. Не говори, что сан, а не меня Избрала ты. Марина! ты не знаешь, Как больно тем ты сердце мне язвишь… — Это трагедия Александра Сергеевича Пушкина, — сказала она. — «Борис Годунов». Полагаю, действующие лица вам знакомы. Особенно, красивая молодая пара. Давайте не будем разрушать ход истории. Эти двое так замечательно смотрятся вместе. Зачем им кто-то еще? Лица были знакомы. Очень знакомы. Но рассердило его другое. Ксения опять от него отдалиться хочет. Неблагодарная. В доме богатом ее поселил, в карете катал, подарки дарил: платья, украшения, ленты, кота, когда узнал — любит институтка животных. Сбежать хочет, о свободе говорит. Вот поживет месяц-другой в монастыре, узнает, какая свобода бывает. Заодно молиться научиться. Монашек повеселит. То-то хлопот будет игуменье царевнины бунты усмирять. — Так, — Григорий вдохнул, набрал в грудь больше воздуха, помолчал немного, желая подавить гнев. — Ты моя и будешь моей. Ни чьей больше. Пора тебе уже смириться с этим, Ксеньюшка. На свободу не просись. Не отпущу. Марина Мнишек станет моей женой, русской царицей, родит мне наследника. Сын ее станет императором. Но от тебя я отказываться не желаю. Буду ходить к тебе теперь, буду ходить после свадьбы. Жить будешь в довольстве. Все твои капризы выполню. Скажи, чего ты хочешь? Все твоим будет. — Я хочу к маме с папой. «Я здесь, чтобы быть императрицей». «Я хочу к маме с папой». Отрепьев вздохнул. Два разных ответа на один вопрос. «Я хочу к маме с папой». Просьба, более подходящая дитю малому. Ксеньюшка порой сама дите. Две женщины у него есть. Марина и Ксения — две красавицы, которых ему нужно оберегать. Одна из них моложе, но более зрелая, мудрая, близкая. С ней хорошо на охоту ездить, танцевать на балу. Другая — старше, образованнее, но совсем ребенок, хотя знает много чего. Слушать ее одно удовольствие да и играть с ней ему приятно. В «крестики-нолики», «морской бой», шахматы. Они пару раз подушками дрались. Смеялась институтка, радовалась. А он, глядя на нее, снова превратился в беззаботного мальчишку, которым никогда не был, слишком рано повзрослел. Но даже веселясь с институткой, скинув маску русского императора, приходилось ему бдительным быть. Балуясь, заиграться могла Ксения, жизни себя нечаянно лишить. Так однажды, кривляясь перед зеркалом, воображая себя пираткой, схватила царевна заряженный пистоль, в лоб себе направила. Еле успел Гришка оружие из рук выбить. Пусть с подушкой забавляется. Подушкой мозги не вышибешь. — Ты скоро сама матерью станешь, — бывший монах положил руку на живот Ксении, а голову к ней на колени. Было безопасно, спокойно. Хорошо положить голову на колени любимой женщины, зная, прижмет однажды мать к груди маленького, орущего младенца. Полюбит дитя, отца которого терпит. Уже полюбила, имя младенцу придумала. Сергий, Сережка, Сережа. В честь пиита одного, которого Отрепьев не знал. — Сын у тебя будет. Умный, сильный, защитник земли нашей. Станет храбрым и умелым военачальником, в бой большие войска поведет. Славу великую обретет. — А хотите балладу вам одну расскажу? Про жестокого шотландского короля, — предложила задумчивая россиянка, бесцеремонно перебивая его. — «Вересковый мед» называется. Мне мама рассказывала, еще когда я в школу не ходила. Я так плакала. Было очень жалко бедных пиктов. — Ну, расскажи, — разрешил Отрепьев, с облегчением вздыхая — не затронет тему революции Ксеньюшка. Любимый исторический период. Николай II, Временное правительство, Ленин. Женский батальон Бочкаревой, творчество Блока, Маяковского, протесты рабочих. Отправилась бы на войну Быстрицкая, свергать царизм. То, что дальние потомки свергли последнего царя, Отрепьева не трогало. В конце концов, свергали не Гришку. Самозванцу бы самому трон удержать. Пусть там в будущем развлекается народ. А царевну он с собой в поход не возьмет, хотя та просится, помогать раненым желает, опыта целительского набраться. На войне не сражаются подушками, зато из пушек стреляют, убивают, в плен берут, пытают. Царевнино дело сказки рассказывать, песни петь, с книжечками сидеть, на мозги тирану-царю капать. Женщин освободили, вот те и говорят о своих правах, мужей не почитают. С одной такой освобожденной довелось ему встретиться лично. К ней привык. А что болтает постоянно, глупости о правах говорит — ерунда. Не обязательно ее слушать, можно просто бездумно кивать, яблочко предложить, но сделать все по-своему. Для казны всяко дешевле выходит, чем желания польки исполнять. Женщины на то и женщины, чтобы капризничать. Это заложено в их природе.