Две царевны

Юшка сидит на печи. Чувствует беду. Не решается спускаться вниз. В затылок ему дышит брат меньшой — Васька. Мать стоит у икон, молится. За их непутевого отца молится. Неужто по побоям соскучилась? Тяжела рука стрельца. Сердит пьяный Богдан. Мать молится. Горит свеча. Богородица прильнула к младенцу. Смотрит ласково. Но видит ли ли она Юшку с Васькой? Видит ли мать? Знает ли, каково им живется? Каково отлеживаться на лавке после отцовской плетки, лежать, стиснув зубы, иногда тихонько стонать. Юшка не плачет. Большой уже. Плачет Васька. Слезы льются из голубых глазенок, изо рта вырывается крик:«— Тять, не надо, тять!» — Матушка Богородица, вразуми кормильца нашего, — мать стоит на коленях. — Одолел его змий. Спасу нет. Голос ее дрожит, сгорбленные плечи трясутся. «Плачет, плачет», — понимает Юшка. «Из-за него плачет. Из-за Ирода». Юшка сжимает кулаки. Слаб он пока, ростом мал. Нет силы в руках, нет выносливости в ногах. Юшка хочет вырасти. Стать большим. Покупать матери платки, ленты, бусы. Защищать ее от отца. Чтобы однажды рука с ножом не дрогнула, вонзилась Богдану в пузо. Пусть останется за ним грех, пусть. Зато больше никто никогда на свете не ударит мать. Будет мать печь пироги, читать молитвы. Ее губы научатся улыбаться. Может, однажды засмеется она звонко, словно девчонка, словно не было в ее жизни пьяного мужа, побоев, вечных вопросов: как выжить? как прокормить детей? где взять денег? — Может, не явится? — спрашивает с надеждой укрывшийся овчинным тулупом Васька. — Может, там уснет, у иноземцев. В слободе ихней. Юшка снисходительно улыбается. Глупый Васька. Глупый. Чует Юшкино сердце: придет отец, в пути уже. Бредет, не разбирая дороги. Месит сапогами грязь. Разит от него хмельным духом. Нет им спасения от крепких отцовских кулаков. Васька с опаской смотрит на плетку. Оба они боятся ощутить обжигающее прикосновение плети к беззащитной коже. Рубашка не спасет. Не спасет и молитва. Юшка смотрит на мерцающий огонек свечи. Криво усмехается. Скоро, совсем скоро избу наполнят женский плач, грубая мужская ругань, свист плети. Скоро с полок полетит глиняная посуда: чаши, горшки, кувшины. Хорошо, если отец спьяну за саблю не схватится. Зарубит ведь. Эй-богу, зарубит. — Есть охота, — вздыхает Васька. — Как думаешь, придет ли отец или спать нам, не евши? — Придет. Куда он денется? — мрачно отвечает Юшка. — Держи. Он вытаскивает из-за пазухи краюху хлеба, пусть не свежего, успевшего порядком зачерстветь. Ничего. Зато они не лягут спать голодными. Юшка ломает хлеб, протягивает половину брату. Васька с наслаждением вгрызается в хлеб. В отличие от матери, дети Богдана не готовы дожидаться старшего в семье. — Расскажи сказку, — просит Васька, голубые глаза умоляюще смотрят на брата. — Про жар-птицу и Ивана-царевича. — Да ты рехнулся, — Юшка думает о своем. Скоро он уедет из Галича в Москву. Поступит на службу к князю Борису Черкасскому. Мать с братом останутся дома. Кто знает, как сложится их судьба? Кто знает, как сложится судьба Юшки? Лишь Господь. Одному ему тайны людские ведомы. Юшка щурит глаза, хмурит лоб, раздумывая. Как здорово было бы сбежать на Дон. Стать казаком. Ходить на войну вместе с боевыми товарищами на туретчину, добывать славу, сражаться за веру православную. Здорово было бы научиться сидеть на коне, саблей махать, стрелять из пистоля. Возвращаться из походов с богатой добычей. Стал бы Юшка настоящим воином. Никто бы не посмел ему указывать. Ни отец, ни князь, ни сам царь. — Ничего не рехнулся, — хмурится Васька. — Расскажи, чего вычитал. Ты у нас грамоте горазд. Книжные премудрости ведаешь. Расскажи. — Ладно, — сдается Юшка, наблюдая за матерью. Мать стоит на коленях, читает молитвы. Неубранная, простоволосая, в сером сарафане. Ко сну готовится. Умаялась за день. Отдохнуть желает. Пока Богдан не пришел. Тогда им всем будет не до отдыха. В живых бы остаться. — Есть на Руси город Муромом, — начинает рассказ Юшка, но быстро замолкает, инстинктивно втягивает голову в плечи, услышав тяжелые шаги в сенях. Богдан Отрепьев вернулся домой…

***

Тьфу ты, напасть... Григорий проснулся. Потряс головой, старательно отгоняя остатки сновидения. Забыть, забыть, забыть… Григорий ненавидел детские воспоминания. Ненавидел, пусть даже во сне, ощущать себя беспомощным ребенком. Он — царь, царю полагается сильным быть. Держать власть в крепких руках. Иначе беда. Почует боярство слабость, народ на бунт подбивать начнет. Ему нужно удержаться у власти. Нужно. Ради нее. Ксения спала безмятежно, положив под щеку ладонь, не зная, какие мысли тревожат ему душу. Хорошо с ней лежать, ей-богу, хорошо. Многое бы отдал Григорий, чтобы просыпаться рядом с Ксенией, быть ей законным мужем. К несчастью, Григорий больше не беглый чернец. Он царь. А потому обязан жениться на Марине Мнишек ради сохранения мира в стране. В конце концов любить польку Григорий не обещал. Обещал жениться. Обещание сдержит. Родит ему Марина законного наследника. Зародится новая династия, от него, беглого чернеца Гришки Отрепьева, обласканного фортуной. Однако фортуна изменчива. Чем выше поднялся, тем больнее падать. Суждено ли ему узнать всю горечь падения, кою узнали Годуновы? — Мама, — прошептала Ксения. — Мамочка. «Дом снится,» — понял Григорий. Сбежать, сбежать пытается Ксения. Неосознанно, во сне. Сбежать туда, где все знакомое, родное. Сбежать в чужой для него мир, домой. Туда, где не появится беглый монах и никто не помешает встретить родителям с поцелуями пропавшее чадо. А Григория, между прочим, тоже когда-то нежно целовала в лоб мать. Слабая, постаревшая раньше времени женщина, любившая своего мужа слепой, рабски покорной любовью. Молись, Юшенька, молись. Он и молился. Долго молился. Пока не стало вконец тошно от молитв. Тошно от запаха ладана, крепких, белых, кирпичных стен, заставляющих склониться тело в угодливом поклоне. Тошно вспоминать бессонные ночи, жесткую постель, лампаду с маленьким, пляшущим огоньком и древние, пыльные летописи, переписываемые чернецом Григорием для далеких потомков. Чтобы помнили потомки давно ушедшие времена, великих князей, битвы, заставлявшие русских людей подниматься с мечами супротив иноземных захватчиков. Молись, Юшенька, молись,  — шептали призрачные материнские губы. — Мама, пожалуйста, мама! Живи, живи! Пожалуйста! — шептали губы Ксении. — Тише, Ксеньюшка, — бывший монах, очнувшийся от раздумий, поймал рукой сползающее одеяло, накрыл им плечи Ксении. Замерзла, наверное, институтка. Сорочка на ней шелковая, тонкая. Мало ли, остудится зазноба его. Там и до лихорадки недалеко. Слабы их потомки, слабы. Не цепляются за жизнь. Для них губительны ветер, дождь. Удивительно, как они от мора не перемерли? Ксения шевелит губами, не желая просыпаться. Борясь в одиночку с кошмаром. Григорий нежно погладил разметавшиеся по бархатной вышитой подушке черные, пахнувшие душистыми травами, волнистые пряди. Пусть спит спокойно. Он рядом. Нет, не будет спать, проснулась Ксения. Села на кровати, закрыла ладонями глаза, прижала коленки к животу такая нежная, хрупкая, будто бы ваза из китайского фарфора. — Мне приснилось, что моя мама… — голос институтки дрогнул, однако она быстро справилась с собой. — Мне приснилось, что мама умерла. — Я могла бы не успеть, могла бы… — Ксения погрузилась в воспоминания. — Если бы пошла на этот дурацкий урок литературы. Так страшно. Мама лежит без сознания. Скорая далеко. А тебе всего двенадцать лет, ты не знаешь, что делать. Никого нет рядом. Никто не поможет. Хоть на стену лезь. Ксения прижала прижала коленки к животу, пытаясь защититься, прогнать ночной кошмар. Григорию было знакомо чувство безысходности. Слишком хорошо знакомо. С раннего детского возраста, когда некрасивый рыжий мальчонка путался под ногами отца, загораживая мать, желая, если не остановить, то хотя бы принять удар отцовской нагайки на себя. Он ничего не сказал институтке, не сумев подобрать необходимые слова утешения. Лишь обнял Ксению, давая понять: не одна она осталась наедине с ночным кошмаром. Институтка сначала вздрогнула, словно облили ее ледяной водой из проруби, однако, спустя мгновение, прижалась к его груди, доверчиво уткнулась носом ему в шею. — Не покидайте меня, пожалуйста, — попросила она, смущенно потупив взгляд. — Мне очень нужно, чтобы рядом кто-то был. Раньше меня успокаивал Ваня. Или обнимала мама, пела мне песни. А теперь… Ксения всхлипнула, смахнула ладонью бежавшие по щекам слезы. — Ну, тише, — Григорий растерялся, (не доводилось ему никогда женщин успокаивать), неуверенно погладил Ксению по голове, словно дитя. — С тобой я буду. Никуда не денусь. Ведь не умер никто. Молись за мать. Станет на душе худо, молись. Не покинет вас Господь. — Дмитрий Иванович, а вы сами в Бога верите? Григорий усмехнулся. Он теперь мало во что верил. Не мог сказать с уверенностью: есть ли Бог или нет. Но если Бога нет, кто сжалился над изгнанником, послал ему в утешение ангела? Невинного ангела, волей случая попавшего в их грешный мир. Григорий молчал. Зная, ждет Ксеньюшка ответа. Не из праздного любопытства задан вопрос. Ксении действительно важен ответ. — Бог меня сберег, — ответил Отрепьев, собираясь ответить откровением на откровение. Раз честно с ним Ксения, то и он будет с ней честен. — Раз я здесь, с тобой. А не в сырой земле лежу. Золотой твой мне жизнь спас. Под Добрыничами разрубила сабля стрельца нагрудник, но остановил рубль твой саблю. Не дал рубль твой разорвать меня мятежным полякам в Путивле. Бог послал мне тебя, когда я молил о его милосердии. Бог пошлет матери твоей исцеление. Молись, Ксеньюшка, когда на душе худо станет. В детстве меня одни молитвы утешали. Верил я: покарает Бог деспота отца, даст спокойно жить моей матери. Одна вера меня на свете держала. Григорий замолчал. В его голове сразу вдруг появились воспоминания. Вот остановил он коня у границы, не зная: прибудет ли в Москву прославляемым русским народом победителем, чудом спасшегося от рук коварных злодеев царевичем или привезут его в Москву в железной клетке и казнят смертью лютой на Лобном месте в назидание возможным мятежникам. Бывший монах знал: не будет пути назад. Еще когда притворялся перед ксендзом истинным царевичем Дмитрием. Не робел Григорий перед Константином и Адамом Вишнивецкими, даже на приеме у короля Сигизмунда III не робел. Лишь под Моравском познал Григорий страх. Но не за жизнь свою, нет. Смерти Отрепьев не боялся. Боялся только, что не увидит больше царевну, увезет ее за границу от него какой-нибудь счастливый избранник. К чему тогда война, могучее войско за спиной, престол, ежели далека от Москвы будет дочь Бориса? Из задумчивости Отрепьева вывел нежный голос Ксении: — Дмитрий Иванович, а, Дмитрий Иванович, расскажите про бал у Мнишека. Институтка легла в постель, укрылась одеялом, приготовившись слушать. — Расскажу, — решил Григорий, зная, Ксении будет интересно, а ему, как всегда, будет приятно ее порадовать. Все-таки Ксения очень похожа поведением на одну из веселых, польских панночек. Озорную, смешливую панночку. Отличает Ксению от веселых польских панночек лишь тщательно скрываемая тоска в темных, обжигающих глазах. Панны, как было известно Григорию, любят танцевать с кавалерами на балах. Панны любят говорить о балах. Что ж, он расскажет Ксении про бал. Все-таки приятно, что институтке из далекого будущего интересна жизнь беглого чернеца, ставшего царем.