Две царевны

Меня взяли в Успенский собор на вечернюю службу. На самом деле это здорово. Хоть как-то развеяться. Нет, особо верующей меня назвать нельзя. Особенно верующей я не была дома. В моем настоящем доме. Когда у человека есть семья, дом, друзья, а сам человек молод и наслаждается жизнью, как-то не особенно верится в существование высших сил. Вернее, просто не задумываешься об их существовании. Кажется, ты и только ты можешь решать собственную судьбу. Зато сейчас в Бога охотно верится. Вернее, хочется верить. Просто от того, что Бог знает: я не ведьма, не потаскуха, не сбежавшая из монастыря царевна. Я обычная девчонка, попавшая в прошлое, больше всего на свете желающая вернуться домой. В соборе душно. Пахнет ладаном. Очень сильно пахнет, на мой взгляд. Хотя, возможно, беременные женщины ощущают острее других людей запахи. Горят свечи золотых паникадил. Паникадила — это светильники, напоминающие люстры. Паникадила используются и в современных церквях. Только свет современных паникадил электрический. В соборе много изображений сцен из жизни святых, есть изображения крылатых ангелов, апостолов, печальной Богородицы, мудрого, милосердного Иисуса Христа. Росписями украшены стены, колонны, своды собора. Я стою, слегка опираясь об одну из колонн. Стоять сложно. Меховой воротник-ожерелье слишком плотно прилегает к шее. Жарко. В том числе из-за большого скопления людей. Да и одежды на мне многовато. До сих пор не понимаю: зачем кроме ночной сорочки нужна еще одна рубашка? Поверх рубашки с жемчужными запястьями на мне сарафан, богато украшенный вышивкой, плюс бархатный летник с длиннющими рукавами. Мне все время приходится держать локти согнутыми, чтобы, чего доброго, чересчур длинные рукава не стали волочиться по каменному полу или даже грязи. Между прочим, держать постоянно локти согнутыми ужасно неудобно. Хорошо, уговорила Малашу не надевать на меня опашень. Бобровую шубу я оставила в подаренной мне карете. Короче говоря, не замерзну. Наблюдаю за людьми. Лжедмитрий первый находится в специальном отведенном дня него почетном месте. Царском месте, отведенным царям для богослужений. Царское место представляет собой деревянный трон, над троном крыша-шатер. Крышу поддерживают четыре деревянных столбика. Отрепьев серьезен. Кажется, полностью сосредоточенным на молитве. Хотя, конечно, он же царь. Царям набожным быть полагается, ну, или хотя бы уважающими православную церковь. Если царь, по мнению церковников и народа, не уважает церковь, то на троне ему делать нечего. Марину Мнишек не видно. Хотя знаю, полька на богослужении. Видела ее у входа в собор с какой-то девушкой. Возможно, фрейлиной. Слишком надменно выглядела девица для простой служанки, да и платье ее, вышитое серебряными нитями, на мой взгляд, чересчур богатое. Если не ошибаюсь, девица была одета в испанское платье. Хотя кто их разберет? Уж точно не я, продолжающая упорно путать кубок с чаркою. Посмотрела на меня Марина с насмешкой. Глаза ее светлые, холодные. Я бы сравнила их с чистыми озерами, покрытыми льдом. Нет, не ревнует меня к жениху полька. Знает: не соперница ей Акся. Больше всего на свете желает странная девица попасть домой, трон девице из будущего безразличен. Поймав мой взгляд, Марина усмехнулась. — Чужачка, полонянка… — прошептали беззвучно ее губы или, возможно, мне показалось: губы прекрасной польки остались неподвижными. Чужачка Верно, чужачка. Никогда не стану своей. Да и не собираюсь становиться своей. Ведь для того чтобы стать своей, нужно стереть себя другую, прежнюю, рожденную в будущем. Лучше быть всегда собой. Не изменять себе. Эх, выстоять бы службу. Чувствую себя не очень. Жарко, болит голова. Все-таки туго, ох, туго заплела ты мне косу, Малаша. Удивительно, со мной рядом стоят люди, а я чувствую себя одинокой. Причем чем больше людей стоит рядом со мной, тем больше чувствую себя одинокой. Смотрю на иконостас. Иконы старинные, деревянные. Конечности святых, Богородицы, Иисуса Христа напоминают мне конечности мультяшных героев. Слишком тонкие для обычного человека. Кстати, здесь красиво. Очень красиво. Интересно, сколько людей видел собор? Сколько ему предстоит увидеть? Решено, если вернусь домой, обязательно побываю в московском Кремле, посмотрю Успенский собор. Все же интересно посмотреть, как сможет изменится этот великий памятник русской архитектуры за несколько столетий. К сожалению, в современной Москве мне не доводилось бывать. Я видела лишь средневековую Москву. Она мне понравилась. Понравились церкви с золотыми куполами, узенькие улочки, старинные дома, чаще всего деревянные, но мне встречались и каменные. Здесь, в средневековой Москве, я впервые услышала звон колоколов, впервые побывала в бане, а после бани сидела в предбаннике на деревянной скамеечке, пила квас. Пробовала я пшеничный хлеб, испеченный в настоящей печи. Такой хлеб не купишь в обычном магазине. Еда, приготовленная в печи, на самом деле вкуснее, чем приготовленная на электрической плите. Пробовала я также пряники тульские, бублики, пирожки с луком, пробовала печеную репу с медом. Теперь могу с уверенностью сказать: хорошая еда в средневековой Москве, вкусная. После еды особенно здорово забраться на кровать с витыми столбиками, улечься на мягкие перины, и, укрывшись меховым одеялом болтать с Малашей о всякой ерунде. Мы с ней иногда книги из будущего обсуждаем. Кстати, Малаша научилась говорить слово «прикольно». Так сказала однажды на днях: — Посмотри, барышня, какое прикольное кружево тебе в подарок наш царь батюшка прислал. Дорогое, венецейское. Признаюсь, услышав подобное словечко от Малаши, я чуть клюквенным киселем не поперхнулась. Следить за языком нужно, следить. Нечего учить плохому ребенка. Неизвестно, как отнесутся местные к сленгу далеких потомков. Нам с Малашей неприятности не нужны. Не будем их искать, все равно неприятности сами нас отыщут. К сожалению, одна неприятность меня все-таки отыскала. Мне пригрезилось, что ты была со мной. Во сне я был королем. А когда проснулся, понял: ты царевна, а я никто. Голос мужской в моей голове заставил вздрогнуть. Знаю тебя, знаю, уйди. Прекрати. Не царевна я, слышишь, не царевна. Дочь хирурга. А если была когда-то царевной, какая теперь разница? Ты наверняка сам не помнишь меня. Зажмуриваю глаза. Нельзя никого из местных любить. Нельзя. Не по правилам. Разница в четыреста с лишним лет чудовищная. Вдобавок другому принадлежу. Уйди, кто бы ты ни был, уйди, пожалуйста, из моей головы. Государево поручение постараюсь исполнить. Нет, нет, нет. Уйди, дай жить спокойно. Разминулись мы. Сердце ноет. Знаю, любила тебя. Очень любила. Тогда, давно. Имя помню твое. Илейка. Но разницы нет. Нет разницы, слышишь? Может, живешь ты теперь с женой, детьми в совершенно другой стране. Не срослось у нас, не срослось. Нельзя жить прошлым, иначе погубишь настоящее. Нельзя жить прошлым… К сожалению, иногда прошлое не желает оставаться в забвении. Помню, хорошо помню, как сидела, измученная, с разбитой губой в камере, на соломе, прижавшись лицом к железной решетке. Страдала от холода, боли, страха. Одинокая, несчастная узница, отданная боярами на потеху самозванцу. Ко мне пришел ты, не побоявшись смерти. Илейка, смелый глупый Илейка. Если существуешь ты на этом свете, береги Ксению. Ей нужна твоя любовь, гораздо больше, чем мне. Теперь я — вещь Лжедмитрия. Дорогая вещь. О дорогих вещах заботятся. Знаю я: не обидит он меня больше. Беречь будет, подарки дорогие дарить. Не могли мы в прошлом поладить. Да и сейчас бы не поладили, убей Отрепьев мою семью, убей пытавшегося отомстить за поруганную честь сестры Ванечку. Впрочем, моя семья жива. Я стала любовницей, наложницей беглого монаха. Не самый плохой вариант. Все равно нас бы с Ваней, двух неосторожных путешественников во времени не ждало ничего хорошего. Рано или поздно мы бы попали в беду. Разорвал бы нас народ, если бы не стрельцы. Ксеньюшка, родная моя, вставай, поднимайся, ну… Не твоя я, Илюша. Ничья я более. Нет меня. Воспоминания продолжают преследовать. Больно, очень больно. Сердце будто сжала чужая, жестокая рука. Дышать плохо. Не хватает воздуха. — Нет меня, — повторяю слова из далекого прошлого. — Тебя нет. Мы умерли, умерли… Из моих глаз капают слезы. Много слез. Как же здесь душно, душно... Кружится голова. Сильно. Нет, отстоять службу не удастся. Упаду, точно упаду. — Чужачка, полонянка, — повторяет внутренний голос. В голове почему-то появляется образ польки. Красивая Марина Мнишек. Гордая, надменная панна. Настоящая Снежная Королева, ставшая, пусть ненадолго, русской царицей, впервые в русской истории помазанной на царство. — Осторожнее, боярышня, — слышу где-то рядом, сильные руки подхватывают меня, не давая упасть. — Выйдем-ка на воздух. Ох, да так ты ж моя нареченная.

***

Мы стоим у входа в собор. Жадно вдыхаю свежий воздух. Нет, не может быть, чтобы я расстроилась. Просто закружилась голова от сильного запаха ладана, ослабли ноги. У беременных женщин бывают иногда головокружения. Все нормально. Нет никакой патологии. Басманов стоит рядом, готовый помочь. Молчит. От молчания становится неловко. Про себя замечаю: красивый мне попался муж. Бороду сбрил, усов не носит. Лицо сохраняет чисто выбритым. Одевается часто по-польски. Например, сегодня Басманов одет в красный кунтуш. Молчание затянулось. Надо бы что-то сказать. — Спасибо, Петр Федорович, за вашу помощь, — наконец, решаюсь я произнести слова благодарности. — Мне стало что-то нехорошо. Ага, полезли в голову давние, забытые воспоминания. Видимо, начала потихоньку ехать крыша. Вот уже царевной себя возомнила. Нет, отец мой Борис Быстрицкий. Никто другой. — Ничего удивительного, — ответил со смешком Басманов. — От завываний наших попов мне самому порой плохо становится. А хороша ты, Ксения Борисовна. Хороша. Вся беда моя в том, что хороша. Не была бы так похожа с царевной, кто знает, может все бы сложилось по-другому. Может, давно бы дома была с братьями. Очень надеюсь, Ваня добрался до дома живым и здоровым. Очень надеюсь, он добрался до дома. — Я ребенка жду от Дмитрия Ивановича, — признаюсь я. Все равно беременность моя рано или поздно обнаружится. Лучше сразу сказать. Отца назвать. Чтобы не подумал, муж, мол, ребенка нагуляла. Молчу. Жду ответа. Все-таки чужой ребенок живет в моем животе. Чужой сын. Полюбит ли его мой будущий муж? Я-то все равно мальчика моего любить буду. Уже люблю. Хотя настоящий отец моего мальчика причинил мне много боли. — Ребенок живет во мне. — Царский ребенок, — поправляет Басманов. Глаза его смотрят на меня серьезно, прежние смешинки в них исчезли. Губы, привыкшие улыбаться, больше не улыбаются. — Не тревожься, Ксения Борисовна, — говорит мой будущий муж с непривычной серьезностью. — Сына твоего воспитаю, как родного. Любит государь наш красивых женщин. Не смог он устоять перед твоей красотой. Все мы люди грешные. — Все мы грешные, — повторяю эти слова, словно бы находясь в полусне. Сильные мужские пальцы накрывают мою правую ладонь. Слегка пожимаю их. Улыбаюсь. Может, удастся найти мне счастье? Ваня, Ванечка, выживи, пожалуйста, выживи. Вернись домой. Скажи маме с папой, что я их очень сильно люблю, поцелуй их за меня. Федя, Федюша, надеюсь, достигнешь ты своей мечты, станешь известным журналистом. Я буду за тебя молиться, за вас всех молиться. Все равно ничего другого сделать не смогу.