Snap queen

— В смысле здесь? — Сколько прошло? Полгода, год, больше с того времени, как я оборвала все контакты с родителями? Так непривычно было слышать эти слова, настолько, что это казалось нереальным. — За дверью?       Лето покачал головой, обернувшись в сторону закрытых завесою окон палаты. И я тут же представила маму и папу, стоящими по другую сторону стены. Какими бы ужасными ни были наши отношения, я всё равно скучала и в душе надеялась, что они наладятся. И сейчас, наверное, случилось то, что должно нас, наконец, помирить... — Ждут в общем холле внизу, пытаясь донимать персонал. Саймон запретил их пускать до тех пор, пока ты сама не сможешь принять решение. Но я бы на твоём месте не спешил бы этого делать, — предупредил он, что довольно жёстко вернуло меня с небес на землю. Кажется, семейным воссоединением теперь не пахло. Размечталась. — Почему? — Софи… — Джаред проговорил моё имя, медля, словно не хотел продолжать. — Настроены они крайне враждебно. Хотят убедить тебя подать иск против меня. И опять нет слов. Лишь молчаливый шок и полнейшее непонимание, откуда взялись вообще такие идеи. Не он же в меня кислотой плеснул. — Это же бред, — шёпотом возмутилась я. — Нет, в этом есть логика, — спокойно ответил Джаред, но его взгляд сделался ещё печальнее. — Ведь всё случилось на моём концерте, его организацией занималась компания, которой владею тоже я. Можно было поставить больше охраны, устроить дополнительные досмотры… — и сразу стало понятно, что он тоже воспринял это всё на свой счёт. — А твои родители считают, что тебя теперь нужно срочно увозить в другую больницу, поближе к ним и подальше от меня. Они очень злятся, что больше не являются твоими медпредставителями, и хотят это оспорить.       Боже, а ведь Джаред и правда теперь считает себя виновным. — Я вписывала Саймона в новую страховку контактным лицом, да...       И хорошо, что после того случая с опухолью и удалением яичника я спохватилась и оформила необходимые документы. А ведь могла бы и не делать этого, глупо надеясь, что моя молодость, здоровье и здоровый образ жизни уберегут от новых болезней. — Твой брат молодец, он принял немало здравых решений, ни разу не ударился в панику и не позволил продавить себя. Поступи ты иначе, они бы правда тебя увезли. И мне не дали бы даже находиться здесь. — Только почему он раньше не сказал про маму с папой? — Софи, — устало вздохнул он, поднимаясь со стула. Джаред прошёлся к окну, остановившись спиной ко мне и глядя в вечернее небо сквозь стекло. — Тебе нужно время, как бы ты ни храбрилась сейчас. Ещё успеешь пожалеть обо всём...       Он почему-то усмехнулся в конце каким-то своим мыслям, но я уже с трудом соображала, вероятно, это вообще могло мне привидеться. Я начала проваливаться в сон, хотя изо всех сил пыталась бороться с наваливавшейся тяжестью в голове. Мне так хотелось ещё о многом поговорить, да хотя бы просто сказать ему, что люблю, но слабость, конечно, не могла соперничать с моими желаниями. Конечно же, она сильнее.       Видимо, физическое состояние было настолько плохим, что я не видела снов. Организм тратил это время на восстановление и не «показывал мультики», видимо, ожидая момента, когда кризисный период пройдёт и мне придётся разбираться с другими аспектами своих травм. А я боялась того момента, когда это начнётся. Ведь моё спокойное состояние сейчас — это результат от медикаментов и защитных функций психики, когда станет чуть спокойнее, кожа подзаживёт, а нога срастётся, я прекрасно понимала, что меня долбанёт. Бессонницей, паническими атаками, навязчивыми мыслями и страхами. Ведь невозможно, чтобы после такого потрясения не осталось следов.       Когда я открыла глаза, было уже утро. Сквозь серые жалюзи солнце светило в палату и припекало на кончик носа, который не был повреждён и закрыт повязками. Я тут же подумала о том, как прекрасно сейчас на улице, особенно в Нью-Йорке. Вспомнила Met Gala, который был в прошлом году, и одновременно с этим сразу же поняла, что на предстоящий вечер я не попаду. Да и следующие года тоже под вопросом... Наверное, сейчас моя травма отняла у меня не столько внешность или здоровье, или подорвала психику, а скорее сломала то, что я с таким трудом выстраивала и, наконец, смогла себе обеспечить — стабильность. Пусть даже в последнее время медийность начала тяготить, однако это было делом, которым я могла закрыть свои потребности.       А теперь появилось сразу множество вопросов. Что будет с моими контрактами? Когда первичный шок Джареда спадёт, и он решит найти кого-то ещё? Что будет с моим телом? Восстановлюсь ли я или последствия никогда не позволят считать себя здоровой?       Самочувствие было странным. Я пыталась согнуть пальцы на руках и ногах, чтобы почувствовать их и убедиться, что хотя бы с ними всё нормально. Слава богу, получилось. А вот лицо пекло под повязками, и боль усиливалась, если открыть широко рот или попытаться сгримасничать.       В кресле у окна так же, как и вчера, сидел Саймон, явно погруженный в работу. Было похоже на зум-звонок: он в наушниках время от времени односложно отвечал, задумчиво глядя в экран. — Саймон, — позвала его я, и тот сразу сдвинул наушник с правого уха, переведя взгляд на меня. — Дай мне пять минут, — попросил он и вновь вернулся к онлайн-конференции. — Да куда я денусь, — если так подумать, то я даже до окна сейчас без помощи дойти не могла со своей сломанной ногой.       И вновь накатило. Я знала, что нельзя кричать, нельзя плакать и как-то выражать свои эмоции слишком ярко, чтобы не привлекать лишнее внимание к и так нелёгкому состоянию. Но в душе нарастала тихая паника, руки задрожали, и я поспешила спрятать их под больничным одеялом. Конечно, меня предательски выдавал монитор: пульс подскочил, на экране появилась красная отметка, благо он не запищал, и врачи не ворвались в палату с дефибриллятором, как в сериалах... Лишь бы только Саймон туда не посмотрел.       Так, Софи, вдох-выдох. Если слишком много думать о собственной беспомощности, я точно закончу плохо. Но как же сложно принять то, что пока я не могу практически ничего. Я не могу сама помыться, нормально поесть, да даже прогуляться по отделению. Единственное, что сейчас было дозволено — лежать и по возможности настраивать себя на выздоровление. Тем не менее, пока что всё казалось беспросветной тьмой. И в общем, и в частностях. — Я всё, — Саймону понадобилось чуть больше времени, а для меня эти лишние десять минут длились как вечность. Но когда он захлопнул ноутбук и придвинул кресло поближе к моей кровати, я начала успокаиваться. — Почему ты вчера не сказал про родителей? — при этом я решила начать сразу с важного. — Тогда бы у тебя точно случился психоз. — Это не оправдание, — возразила я, повысив голос настолько громко, насколько это было возможно с приоткрытым ртом. Раненую кожу под повязкой стянуло острой болью. Впрочем, я стала привыкать к ней. — Знаешь, когда они здесь появились, у меня затеплилась надежда, что всё будет как раньше, мы помиримся, мол, горе сближает, всё такое... Но, Софи, они приехали не помогать и поддерживать, а опять сказать, что были во всём правы. И забрать тебя домой, под присмотр.       Хотела ли я это услышать? Что ж, явно нет, однако так нужно было сложить происходящее в единую мозаику. Мне очень важно сейчас столкнуться с самым плохим, чтобы потом не ожидать новых ударов судьбы и кое-как пытаться верить в позитивный исход. — Спасибо, что не дал этому случиться. — Да я охуел. Лучше бы ты вписала Лето в страховку, — он это явно не всерьёз, конечно. — И вообще о таком предупреждать надо. — Ты знаешь меня лучше, чем Джаред. Кстати, а кто твой медицинский представитель? — Отец был, но я уже написал страховщикам, чтобы им стала ты и мой друг... Так... Я ещё не закончил рассказывать. В общем, когда они приехали, то такой концерт закатили, мама набросилась на Джареда, вереща, что он сломал тебе жизнь, что он это всё допустил и вообще гореть ему в аду. — Он теперь тоже себя винит, — я тут же представила эту сцену, и по коже аж мурашки пробежали. Я могла их в какой-то мере понять, ведь люди совершенно по-разному реагируют на такие экстремальные ситуации. И я всё ещё их дочь, так что заложенные природой инстинкты защиты брали своё таким диким образом. Но в то же время их поведение вызывало огромное недоумение. Кому будет лучше от скандалов? Зачем нужны угрозы, манипуляции в отношении тех людей, которые априори готовы к диалогу? — И я сто раз ему повторил, что ни ты, ни я так считать не будем. — А как они с тобой общаются? — Да никак. Когда поняли, кто принимает решения, пытались повлиять, но потом я их послал. И после этого я тоже стал «плохим». Теперь они собираются оспорить то, что я могу быть представителем, — в это поверить даже труднее, чем в собственные ожоги, — не знаю, насколько они в итоге пойдут на это. — А мне Джаред сообщил, что мама с папой планируют убедить меня подать иск против него. — И об этом тоже шла речь. Но сначала же нужен контроль, а потом только будет атака. — Я просто не понимаю, зачем... Дело ведь не в деньгах. Неужели им так важно доказать, что они правы? — Ну, тут уже шиза конкретная. Наши родители, конечно, не сектанты, но они живут среди людей, которые зашоренные настолько, что и не такое могут учудить. Ты же помнишь нашу церковь? А собрания маминого женского клуба, которые иногда у нас дома проводились? Или ужины с коллегами отца? Помнишь, о чём они всегда говорили? Постоянно всех ругали: что у нас ужасные президенты, за которых они же голосовали, что в общественных школах ужасное образование, и тем не менее в пансионах мы тоже не учились, и это лишь малая часть. Зато сами всегда считали себя лучше других. Когда я был мелким, то не хотел взрослеть только лишь потому, что боялся вырасти таким же. — Хорошо, что мы всё же не пошли по их стопам, — я попыталась улыбнуться здоровой частью рта. — Самое забавное, мы выросли не вопреки, а благодаря. Умные и читающие дети — это то, чем можно гордиться, вот в это родители и вкладывались. А чем шире ум, тем сложнее существовать в рамках… — Если мы всё же их пустим ко мне, думаешь, получится отвязаться? — предположила я. — Ну, типа притащить нотариуса, адвоката, психиатра, которые скажут, что я в адеквате, и окончательно их послать. — У тебя есть на это силы?       В теории действительно легко завязать идею этого разговора. Но на практике я могу представить, сколько сил и эмоций отнимут даже пять минут семейной встречи. Раньше я сворачивала разговор или бросала трубки уже когда сама была на грани слёз и злости. — Не знаю, — честно призналась я. — Разрешить бы хоть одну проблему. — Дай себе время. — Ну да, теперь-то его предостаточно, лежи и привыкай, — саркастично усмехнулась я, что Саймону явно не понравилось, и я поспешно добавила: — Нет, правда, давай подумаем об этом ещё раз через недельку... Или две. Может, за это время им надоест, а я немного приду в себя и буду готова говорить с адвокатом. — И с полицией заодно. — Что? — Девушка, ну, та, что сделала это с тобой, сейчас в тюрьме. Первое слушание назначено через месяц, а пока её решили посадить. Точнее, залог никто не внёс... Копы выяснили, что она писала тебе тонны всяких гадостей и, возможно, преследовала какое-то время. Так что хотят обсудить версии, возможно, ты с ней когда-то пересекалась. Детектив — норм тётка, адекватная, так что побеседовать стоит.       Я даже не помнила её лица... Вот как-то совсем это в памяти не отложилось. А ведь мне часто пишут всякую чушь. Хейт, дикпики, желтушные статьи в таблоидах. Я никогда не придавала этому значения, выходит, стоило? Ведь нашёлся человек, который вышел в офлайн. — Всё равно лучше потом. Это второй день, а уже столько свалилось... — Есть ещё кое-что. Но это не слишком серьёзно и вполне может подождать. — Говори. — Только сначала объясни, что было между тобой и Адамом? — неожиданно спросил брат. — Почему ты вдруг его упомянул? — а я так растерялась. Джареду до сих пор ничего не рассказала. Это забылось, но сейчас братец вновь вскрыл этот болезненный участок. — Ты вчера сказала Лето, что целовалась с ним и тебе очень и очень стыдно, — с усмешкой заявил Саймон. Боже, я даже не помнила, как я могла такое вытворить. Провалы в памяти ужасны, ведь теперь на саму себя нельзя положиться. — Он вообще не понял, о ком была речь. Хорошо, когда можно спихнуть всё на колёса, которыми тебя пичкают. — Это не колёса, а тормоза, — хрипло проворчала я. — Не спрыгивай с темы. Лучше скажи, во что ты вляпалась? Я помню, ты говорила, что у вас с Джаредом не всё в порядке, и если он в чём-то замешан… — Нет, это я, это всё я. Помнишь, когда я гостила у тебя? Так вот, потом я вернулась в Лос-Анджелес, Адам позвал меня на открытие ресторана. И там кое-что произошло. — Вы перепихнулись?! — братик изумлённо вытаращил на меня глаза. — Нет, мы только целовались. Точнее, он меня поцеловал, но я оттолкнула его и уехала. Больше ничего не было. — Ох, Софи… — Джаред не должен узнать. Я собиралась ему сообщить, но с вот этим всем я боюсь, что он просто уйдёт и всё. — Глупости, Джаред же любит тебя. — Максимум через полгода, когда станет ясно, что я так и останусь уродиной, всё изменится. — Слишком негативный прогноз. — Скорее уж реальность. И Саймон… Насчёт родителей. Надо решить это побыстрее. Я боюсь уснуть и проснуться в больнице в Чикаго.       А ведь что стоит отключить меня и санавиацией перевезти через пару штатов? Уверена, что моя новая страховка это вполне покроет. — Я даю тебе слово, Софи. И даже если Джаред свалит, то у тебя останусь я, а там уж как-нибудь разберёмся.       Конечно, этот исход слишком реальный, однако о нём думать ещё больнее.       Саймон побыл у меня ещё чуток и уехал. Его компанию сменили медсёстры и ординаторы, которые мне тоже скучать не дали. Очередная перевязка и попытка подняться на ноги, которая оказалась непривычно неудачной. А ведь я была в отключке не так уж и долго.... Да, с учётом того, что опора сейчас только на одну ногу, у меня были и ходунки, и помощь нескольких рук. Однако стоило телу переместиться в вертикальное положение, как вновь накатила слабость, закружилась голова, и меня поспешно вернули в кровать, при этом похвалив за старания.       Неужели такой теперь моя жизнь будет всегда?       И надолго ли останется боль?       Врачи говорили о как минимум ещё одной предстоящей операции: должны были вставить винты в лодыжку. А через два месяца ещё одна, где уже будут их вынимать, и только потом будет ясно, что с ногой и подвижностью. Смогу ли я ходить не хромая, носить каблуки и бегать — ещё один большой вопрос.       Местами я ещё слабо соображала. Я спала как ребёнок: какое-то время бодрствовала, общалась, а потом меня резко срубало, и я проваливалась в сон, а пробуждение выходило столь отвратным, что в меня заливали ещё больше обезболивающего, от которого я совсем не соображала.       Так прошло ещё несколько дней, может даже неделя. И за это время мир будто тоже остановился, не происходило ровным счётом ничего. Саймон не сообщал новости о родителях, как и Джаред не делился деталями полицейского расследования. Ко мне всё ещё не пускали гостей, и было стойкое ощущение того, что ситуация не становится лучше. Физически вроде бы всё было не так плохо, но морально давление тяжёлым прессом не отпускало.       И в очередной момент, когда сознание вновь прояснилось, вопрос попыталась задать я сама: — Почему мне кажется, что что-то происходит? — он адресован уже Джареду.       Лето опять не спешил с ответом, и опять я поняла: внутреннее чутьё меня никогда не подводит. — Да… Есть осложнения, — такой обтекаемой фразой подтверждает он. — Я хочу, чтобы меня держали в курсе. — А мы с Саймоном не хотим, чтобы ты могла с ума от происходящего. — Почему вы так уверены, что я это не выдержу? Джаред, всё и так плохо, я уже в какой-то мере смирилась, что никогда не буду в порядке. Что никогда не буду выглядеть как раньше, возможно, у меня останутся проблемы с ногой и что мои родители стали мне врагами… Я всё это не заслужила., но как есть. Что я изменю? — Знаешь, я тоже придерживаюсь такого мнения, но чем дальше, тем хуже. — Давай, расскажи мне всё. Ты же видишь, что я не рву на себе волосы и не пытаюсь выброситься из окна или выколоть вены катетером. И прошу, не стесняйся в выражениях. — Ладно, — Джаред подтянул кресло к моей кровати и уселся в нём по-турецки. Видимо, мне удалось достучаться. — Твои родители, — интригующе начал он, — это полный ужас, и тотальное непонимание, зачем им вообще весь цирк. Ты вроде говорила, они не нуждаются в деньгах, но других причин поступать так я не вижу. — Как так? — а в голове тысяча вариантов, — Насчёт денег я не знаю, мама никогда не работала, а где сейчас преподаёт отец, не в курсе. — Они дали интервью таблоиду с просьбой о помощи вернуть дочь домой. Запись разошлась по цитатам, как судебный процесс Деппа и Хёрд, и Илай сейчас пытается это как-то исправить. — Ты смотрел? Включи, пожалуйста.       И опять этот его взгляд, а в нём будто большие неоновые буквы «НЕ СМОТРИ». — Позже… Расскажу в двух словах: тебя выставили каким-то ужасным ребёнком, неблагодарной тварью, шлюхой. Наговорили, конечно, на хороший такой иск… —… С расчётом на то, что ни я, ни Саймон не решимся его подать, — продолжаю его монолог, изумляясь, как же хорошо всё продумано. Я бы никогда пошла в суд, — И? — Раскрутили сильно. Помнишь слухи о твоей беременности? Так вот они сообщили, что ты сделала аборт и скрыла это. — Боже. — И припомнили какую-то странную историю с твоего выпускного, мол, ты рано повзрослела и стала привлекать мальчиков… Это такой бред, что я не могу, это такое враньё и попытка нас очернить, что даже смешно. Вместо того чтобы сосредоточиться на тебе, помогать тебе восстанавливаться, мы тратим время на бесполезные попытки переговоров, угрозы и шумиху в прессе. — Может, это ранняя деменция? — у меня тоже нет идей. — И неужели нет никаких рычагов давления? — Запретительный ордер, но заявление на временный отклонили, а слушание по постоянному будет через неделю. — Отклонили? Но почему? — Не повезло с судьёй. Он посчитал, что нет прямой опасности жизни. Так что ждём… — А если проиграем слушание? — Софи, тебе не нужно об этом думать, — и, кажется, он меня больше не хотел огорчать, я поняла, и на сегодня тема закрыта. — Но это же прямо касается меня! Я должна бороться! — Да, но сейчас есть кому за тебя постоять, — взяв меня за руку, он коснулся ладони губами. — Пожалуйста, просто восстанавливайся, а посудиться всегда успеешь. Правда.       Я усмехнулась, и лицо под повязками обдало болезненным жаром. Сложно привыкнуть к тому, что обычное действие, которое я даже не всегда контролирую, теперь такое неприятное. Джаред тоже заметил это, и серьёзное выражение на его лице сменилось на обеспокоенное. — Болит? Позвать медсестру? — Всё время, — призналась я.       Обезболивающие помогали, но не в полной мере. Постоянно оставались какие-то неприятные ощущения — тянуло, пекло, жгло. Врачи были осторожны с опиоидами, чтобы не вызвать зависимость.       И мне было страшно, что я могу привыкнуть к ним. Каждый день врачи спрашивали, какой уровень боли по десятибалльной шкале, записывали на доске. Я всегда называла меньше, чем было на самом деле. Сейчас, наверное, боль на шесть баллов, но для всех я говорила, что на четыре. Это как палка о двух концах: нельзя давать слишком много, но и доза, которая рекомендована, не снимает боль полностью.       Джаред встал и прошёлся к другому концу комнаты, налил себе стакан воды и вернулся в кресло. Он задумчиво крутил его в руках, словно вглядывался в кубики льда, звенящие внутри, пытаясь там найти решение всех наших проблем. — Понимаешь, я тоже не могу просто лежать, зная, что вокруг происходит какая-то фигня. Мне даже не обязательно быть в курсе всех подробностей, чтобы чувствовать подвох. — Это уж точно, — усмехнулся он, но на лице его глубже залегла морщина. Так было, когда что-то особенно его беспокоило. — Мне нужно что-то сделать. Да, в моём состоянии, но, может, и правда надо поговорить с родителями в присутствии адвокатов, полиции… Ещё есть медиаторы же. — Я могу тебе кое-что предложить, но, если быть честной, мне эта идея не нравится, — неожиданно заявил он. — И в свете всех событий точно не понравится и тебе. — Ты меня заинтересовал. — Илай предлагает, чтобы ты начала делиться процессом лечения, — Джаред вздохнул, как будто это было для него нелегко. — Возможно, вести какие-то репортажи, интервью… Чтобы люди видели, как всё происходит, как ты восстанавливаешься. Он считает, что это поможет не только тебе, но и снимет давление со всей ситуации, особенно с прессой.       Я замолчала, пытаясь переварить эту информацию. На первый взгляд, это звучало как выход, но не было ли это слишком… открыто? Чрезмерная откровенность привела меня к нынешней ситуации, но как вышло, что решение проблемы — это показать всему миру моё уродство? — Это… Это не то, что я ожидала, — я думала, речь и дальше пойдёт о возможной встрече с мамой и папой. — Я тебе скажу даже больше: твою историю готовы купить несколько компаний очень задорого. — О какой сумме речь? — Десять миллионов — стартовое предложение, но я всё равно считаю, что оно того не стоит. Учитывая то, что ты уже испытывала огромный стресс от своей известности, а сейчас в более уязвимом состоянии.       Джаред молчал, давая мне время осмыслить услышанное, но в его напряжённой позе читалось, что он готов к моей реакции, какой бы она ни была. — Десять миллионов, — я медленно повторила, словно пробовала вкус этих слов. — Они готовы заплатить десять миллионов за мой… кошмар? — Не только за твой кошмар, — мягко поправил он. — За твою силу, за то, как ты справляешься. Они хотят сделать из тебя символ, — я горько усмехнулась. Символ. Франкенштейн в глянце. — И тогда уже ни одно слово твоих родителей не будет иметь значение. — А если я соглашусь? — спросила я, сама не веря, что произнесла это. — Тогда я всё равно буду рядом, — ответил он после короткой паузы. — Но это не изменит моего мнения. Я думаю, что ты заслуживаешь покоя, а не нового витка хаоса.       Мои пальцы невольно сжались в кулак. Его честность обжигала, но в глубине души я знала, что он прав. — А если я откажусь? — Тогда мы просто вычеркнем эту тему из обсуждений, — заверил он. — И продолжим искать другой выход. Всё просто.       Я закрыла глаза, чувствуя, как напряжение всё сильнее давит на виски. Решение казалось одновременно простым и невозможным. — Я подумаю, — сказала я наконец, открывая глаза и глядя на него. — Но если я откажусь, обещай, что никто больше не будет об этом говорить. — Обещаю, — тихо ответил он, сжимая мою руку. — Ты и так борешься. И этого уже достаточно. — Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.       Джаред кивнул, но было видно, что внутри он всё ещё неспокоен.       В этот момент дверь в палату открылась, и вошла медсестра. — Как ты себя чувствуешь, Софи? — её доброжелательный голос звучал неожиданно мягко на фоне напряжённого разговора, который только что завершился. — Лучше, чем раньше, — ответила я, бросив короткий взгляд на Джареда.       Он едва заметно кивнул, словно подтверждая мои слова, но я знала: эта тишина между нами ещё не означает окончания обсуждения.       Медсестра проверила мои показатели, задав пару стандартных вопросов, и, наконец, улыбнулась: — Молодец. Если так пойдёт дальше, скоро сможешь выйти на прогулку.       Прогулка. Это слово задело что-то внутри, напомнив, как давно я не ощущала свежего воздуха на коже. А смогу ли я вообще когда-нибудь вновь подставить лицо солнцу и ощутить что-то кроме боли? — Спасибо, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Когда она вышла, комната снова наполнилась тишиной. Джаред всё ещё сидел рядом, глядя куда-то в сторону. — Я могу сделать глупость? — спросила я, нарушая молчание.       Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было осуждения, только забота. — Я думаю, что ты примешь правильное решение, — сказал он тихо. — Просто надеюсь, что ты выберешь себя.       Я кивнула. Внутри всё ещё бушевали сомнения, но его слова помогали хотя бы на мгновение почувствовать твёрдую почву под ногами. — Ты устал, — наконец сказала я. — Иди домой, отдохни. — Я не уйду, пока не буду уверен, что ты нормально себя чувствуешь, — упрямо ответил он.       Я улыбнулась — впервые за долгое время искренне. — Со мной всё в порядке. По крайней мере сейчас.       Он внимательно посмотрел на меня, словно проверяя, правда ли это, а потом нехотя поднялся. — Хорошо. Но если что-то случится, ты знаешь, где меня найти. Медперсонал вызовет меня или Саймона в любой момент по твоей просьбе. — Знаю, — ответила я, провожая его взглядом.       Когда за ним закрылась дверь, я осталась одна.