Ты не можешь

      Они выехали через один час и двадцать минут.       Лука нервничал.       Хотя, наверное, он не переставал нервничать ровно с того момента, как Элиотт Демори встретил его на пороге нового дома.       Юноша разместился на заднем сиденье с левой стороны. Единственное, что его здорово отвлекало от навязчивой мысли о том, что их с Элиоттом бёдра практически соприкасаются — проказница Джой.       Родители то и дело обсуждали не лучших клиентов, с которыми им пришлось столкнуться на работе за последнее время, и периодически посмеивались, вспоминая ту или иную абсурдную ситуацию.       Элиотт не смотрел на него. Совсем. Уже как час ехал и пялился в окно, лишь изредка обращая внимание на копошение собаки.       Где-то внутри Лалльман ощущал обиду. Хотелось съязвить, подшутить, задеть, лишь бы Демори обернулся и удостоил его наконец хоть коротким зрительным контактом. Но при родителях Лука ничего не мог себе позволить. Да и если бы проблема была только в родителях.       Где-то внутри, лишь на миг, он позволяет себе мысль о том, чтобы сдаться.       После разговора с Артуром ему стало немного легче от мысли, что он не одинок в своих переживаниях. Лука почти был готов принять, что ему нравилось общество Элиотта, нравилось его внимание, нравился его запах, его голос.       Лалльман почти позволял себе мысль о том, чтобы наплевать на всё, притвориться любящим младшим братиком и виснуть на Элиотте сколько душе угодно. Просто наслаждаться им, всё равно Демори вряд ли сможет при родителях отказаться от объятий. Да и они вряд ли будут против увидеть, как сдружились их дети.       Но слишком много он наговорил. Слишком много ругался, язвил и упрямился, чтобы вот так просто привести свой план в действие, не показавшись при этом психопатом с раздвоением личности.       Хочется ударить себя по лбу, и он это делает, отворачиваясь к окну.       Машина уходит в поворот, и Джой, подскочив, шлёпается на руки к Элиотту. Лука дёргается в её сторону, испугавшись, и тут же встречается с холодными, голубыми, изумлёнными глазами. — Держи её крепче. — Тихо говорит Демори. Без упрека, без агрессии, с лёгким волнением.       И Лука чувствует, как его сердце вздрагивает от того, что вместе с этим голосом, вместе с этим взглядом, Элиотт возвращается в его мир за долю секунды. — Я хочу к тебе на руки. — Говорит Лука спокойно, и Элиотт замирает, хмурится, и, спустя несколько секунд молчания, отвечает наконец: — Чего?       Лука видит во взгляде напротив странные нотки безумия и никак не может понять, чем они вызваны.       Он проматывает в голове их диалог и неожиданно вспыхивает, осознавая наконец, что именно он только что ляпнул. — Она хочет к тебе на руки. — Повторяет он ровно, безмятежно, даже гордится своим самоконтролем, но красные щеки выдают смущение мальчишки с головой.       Демори изгибает правую бровь и даже допускает мысль о том, что ему действительно послышалось, но румянец на лице его сводного брата заставляет что-то внизу его живота приятно скрутиться. — Ну, пусть тогда остаётся у меня на руках. — Говорит он, улыбаясь мягко, с удовольствием поглаживая усмирившуюся на его руках собаку, то и дело вытягивающую голову под ласкающую её ладонь.       Лука впервые так сильно завидовал своей четвероногой подруге.       Заставляя себя прийти в себя, мальчишка сжимает губы и вновь отворачивается к окну, откидываясь на спинку сиденья. Слишком плохо он скрывал своё недовольство.       Элиотт видел его насквозь и просто не мог сдержать улыбки от умиляющей его картины.       Правда, единственная деталь заставляет его усомниться в своих словах – полминуты ёрзаний Джой на его коленях – и черное пальто уже было приправлено добрым слоем бежевой шерсти.

***

      Спустя ещё час изматывающей Луку езды, семья наконец въехала в город.       Многочисленные дома, довольно сильно отличающиеся по архитектуре от Парижа, мелькали перед слипающимися синими глазами один за другим.       Десять минут мысленных изучений города и они достигают его части, гораздо более походящей на деревню, дачную окраину, нежели на один из туристических центров Франции.       Широко раскинувшаяся перед Лукой река заставляет его изумлённо распахнуть глаза, прогоняя навязчивую сонливость.       Инстинктивно он поворачивается к Элиотту, где-то внутри надеясь получить от него поддержку. Но что-то холодное проскальзывает в его душу, когда он смотрит на своего сводного брата.       Элиотт не был восхищён или даже хотя бы рад своему возвращению в родной город.       Его лицо заметно помрачнело, и Лалльману даже стало немного страшно от моментально проскочившей мысли о том, каково было бы стать причиной этого холодного взгляда.       Непонятная ему тревога и печаль пустили тонкие корни в его груди неожиданно, внезапно.       Ивон между делом рассказывал, как они когда-то здесь поселились, какие весёлые у них были соседи, и как много уморительных историй было из-за постоянных сильных ветров и связанных с ними непредвиденных ситуаций.       Лука давно заметил в отчиме непоколебимое умение искать плюсы во всех окружающих его вещах. Он бы совсем не удивился, если бы эта черта характера была бы одной из главных причин, почему Кларис потеряла голову от этого человека.       Лука же по-прежнему ощущал невнятную тоску, вглядываясь в устеленное тучами небо и раскидывающиеся перед ним поля.

***

Sound: Dino Meneghin — Blake's Package       Небольшой одноэтажный дом, выцветшая зелёная краска на деревянном покрытии стен, потрескавшееся крыльцо, заросшие клумбы — всё это отдавало тоской и чем-то совсем забытым, брошенным. — Не пятизвёздочный люкс-отель, но пожить пару денёчков можно. — Смеётся мужчина, открывая переднюю дверь машины для Кларис.       Взгляд Луки бегал по участку: от заросших мхом камушков и керамической потрескавшейся белки в клумбе, до деревянных оконных рам и выцарапанных на крылечном столбе рисунков.       Сердце завязывалось в узел от получаемой информации. Лука и подумать не мог, что Элиотт рос в такой атмосфере. Такой… непривычной для него, обычной, домашней, семейной.       Он вспоминает, как впервые обратил внимание на Элиотта в университете.       Его взгляд поднят на списки подаваемой сегодня в столовой еды.       Странные, растрёпанные, но отчего-то безумно красивые волосы. Изящная линия челюсти, густые, аккуратные брови.       «Красивая шея» — подумал он тогда, то и дело цепляясь взглядом за вены на ней.        Белая, казалось бы, скучная рубашка сидела на нём так, словно все рубашки этого мира были созданы лишь для него. Словно только на нём они в полной мере могли выглядеть так идеально, как должны были, когда их создавали.       Какие-то нереальные руки, перебирающие мелочь и, наконец, глаза.       Элиотт его тогда не заметил, хоть и обернулся в его сторону. Лука стоял в очереди и не мог оторвать взгляд от этого идеально выглядящего студента.       Слишком идеально для этой столовой.       Слишком идеально для этого университета.       Для этого мира.       А сейчас он смотрит на неровные линии, соединяющиеся в изображение какого-то смешного животного на потрескавшейся древесине, и не может прогнать из головы образ маленького мальчишки Элиотта, скачущего по местным холмам, разбивающего коленки и играющего то и дело в мячик. Мальчишку бунтаря. Самого обычного ребёнка.       Брови почему-то сводятся у переносицы, но улыбка расплывается на его лице.       За эти несколько секунд странных фантазий он чутко ощутил, как соскучился по Элиотту. Его Элиотту.       Оборачиваясь, Лука вздрагивает, так как в эту же секунду старший брат уверенно проходит мимо него с сумками.       Лалльман бегает глазами от него к родителям и не может понять, что ему делать.        Джой уже уверенно метит первый попавшийся куст, а Кларис смеётся над очередным забавным фактом из жизни Демори старшего, собирающего в руки оставшиеся сумки.       Набираясь смелости, Лука сжимает кулаки, вдыхает отличающийся свежестью местной природы воздух и шагает к уже приоткрытой двери дома.       Решимость покидает его, когда остаётся лишь взяться за металлическую ручку и зайти внутрь, потому что где-то внутри он всё ещё не был уверен, что готов, что имеет право окунуться в огромный и несомненно очень важный период жизни Элиотта.       Дверь ужасающе громко скрипит и взгляд медленно, но верно фокусируется на тёмном коридоре.       В доме пахло сыростью, веяло неуютной тишиной. Определенно не хватало привычного запаха приготовленного Элиоттом ужина. Здесь было слишком холодно.        Входная дверь снова скрипит, и Лука практически подпрыгивает на месте, оборачиваясь.       Ивон встречается с ним взглядом и тут же начинает разговор: — Так, гляди. — Протягивает он, и открывает первую дверь справа, — Это ванная комната, довольно тесно, но помоешься если что без проблем.       Их отвлекает открывающаяся дверь напротив и, обернувшись, они видят Элиотта. — Я… — Говорит он тихо, но замолкает на несколько секунд, глядя на Луку и своего отца с каким-то недоумением, — я пойду прогуляюсь, — заканчивает он, указывая большим пальцем на выход. — Да, конечно. — Кивает Ивон и возвращается к своему рассказу, в то время как Лука хочет незамедлительно последовать за Элиоттом, потому что невыносимая усталость в голубых глазах пару секунд назад в очередной раз оставила царапину на его сердце.       После ванной — кухня. Напротив неё — комната Элиотта, а в конце коридора гостиная в совместительстве со спальней родителей. Лука слушает внимательно и часто кивает, подмечая новые детали.       Кларис, помыв лапы собаки, присоединяется к ним, намекая Луке, что в скором времени Джой нужно будет выгулять. Он же, в кои-то веки, реагирует на эту информацию с воодушевлением, просто потому что это было бы отличным поводом выйти на улицу и отыскать Демори.       Оставляя родителей вдвоём, он осторожно приближается к двери в Его комнату. Губы нервно поджимаются и он медленно открывает дверь.       Внимание Луки моментально цепляется за большую кровать, находящуюся в дальнем углу, у окна, и лёгкие судорожно сокращаются от мысли, что сегодня он, вероятнее всего, будет спать на ней со своим сводным братом.        Рядом с ней стоит письменный стол, напротив – шкаф и комод. Всё это было покрыто небольшим, но заметным слоем пыли.       Какие-то мелкие вещи на столе, ручки, бумажки, всё это лежало так, словно дом оставили в считанные секунды. Словно время остановилось.        Ему было немного жутко от этой мысли.       Лука позволяет себе пройти вперед, ненадолго останавливая взгляд на их сумках. Стук веток по стеклу заставляет его резко поднять глаза. Ветер поднимался.       Он разворачивается к двери, но останавливается, замечая небольшую деревянную рамку на комоде.       Что-то внутри замирает, когда он различает на изображении пару человек, подходя ближе.       Неуверенно он берёт фотографию в руки, стирая кончиками пальцев пыль со стекла.       Лёгкие, вздрагивая, как-то плачуще втягивают холодный воздух помещения.       Мальчишка, практически такой же, как он себе и представлял, в широкой красной футболке и коричневых большущих шортах виснул на талии женщины, широко улыбаясь. Разве что волосы были светлее и длиннее, нежели он ожидал.       Их глаза были одинаковыми. Не просто цвет мерцающего льда, но и тепло, которое он видел до сих пор лишь в глазах Элиотта.       Лука с упоением разглядывал, как он с волнением предполагал, Его мать.       Светлые джинсы, тёмно-серая кофта, русые прямые волосы, собранные в конский хвост, и тёплая улыбка. Была в этой женщине, нет, девушке, какая-то невероятная энергия.       Появлялось странное желание иметь возможность с ней познакомиться, сменяющееся через несколько секунд тянущей тоской в груди от осознания, что приехали они с целью посетить её могилу.       Тяжело выдыхая, Лука возвращается взглядом к счастливому Элиотту, смотрит на него секунд десять и аккуратно проводит кончиками пальцев по силуэту мальчика.       «Хочу увидеть его» — мимолетная, но абсолютно ясная мысль пролетает в его голове, прежде чем он аккуратно ставит фотографию на своё законное место и покидает комнату.

***

      Элиотту было тяжело дышать. Ему было до невыносимости душно в этом городе.       Сердце билось глухо, почти неслышимо, пока он проходил на территорию своего прошлого.       Ноги сами привели его к спуску к реке. Глаза цеплялись за беседку, окружённую несколькими кустами и высокой травой.       «Надо же, ты до сих пор тут» — подумал он, довольно решительно спускаясь к деревянной постройке, одновременно вытаскивая из кармана пальто пачку сигарет.       Он вымотался. Чертовски вымотался.       Одним шагом огибая две деревянных ступеньки, Элиотт заходит в беседку, с лёгким прищуром оглядывая обвивший крышу плющ, что он не видел здесь прежде.       Очередной тяжёлый вздох, чирканье зажигалки и лёгкая, увы, практически неощутимая, волна расслабления прокатывается по его телу.       Демори подходит к невысокому заборчику, обрамляющему края беседки, опираясь на перила локтями.       Измотанный взгляд обесцвечивающихся в нынешней погоде радужек медленно пробегается по волнующейся глади реки, тёмным деревьям чужого берега, колыхающейся траве и тропинке, уводящей вдоль берега к какому-то дому.       Он всё это помнил. Помнил слишком хорошо.       И от этой памяти ему было больно. Sound: Billie Eilish — love you (Instrumental)       Какое-то нестыкующееся с привычным окружением движение на периферии заставляет Демори приподнять голову.       Взгляд останавливается резко, и он всем телом, каждым нервом ощущает, как сердце вздрагивает, сжимается до безумия сильно при виде Луки и разжимается.       Он обречён. Целиком и полностью.       Какая-то истерическая усмешка слетает с его губ, когда он устало зарывается в свои волосы, признавая поражение.       Элиотт подпирает рукой подбородок, уже с большим удовольствием поднимая взгляд, следующий за фигурой уже такого родного ему человека, который бессовестно игнорирует его в этот момент.       Порыв ветра заставляет Луку сморщиться из-за упавших на лицо прядей волос и крепче сжать поводок в руке.       Ох уж эти волосы.       Они выводили его из себя.       Выводило то, что нельзя было просто взять и коснуться их, зарыться в них носом, окунуться, умереть от полюбившегося ему аромата и снова ожить, чувствуя, как Лука вздрагивает от его касаний.       Приятный трепет накрывает его тело волной, и он ощущает въевшееся под кожу желание ощутить на себе взгляд Луки вновь. — Эй. — Довольно громко, но чувствуя себя абсолютно глупо от того, что не придумал ничего умнее, говорит Элиотт и Лука замирает, оборачиваясь в один миг.       Его удивлённые глаза заставляют Демори допустить мысль о том, что младший действительно его не видел. — Потерялся? — Довольная ухмылка, и Лука в привычной ему манере закатывает глаза, заставляя Элиотта улыбнуться ещё шире.       Лалльман отворачивается к собаке, и старший даже ощущает лёгкую досаду от того, что не придумал, как можно было привлечь Луку к себе, вместо того, чтобы просто, как идиот, его окликнуть.       Лука наклоняется, заставляя Демори недоумённо изогнуть бровь, выпрямляется и, оборачиваясь, довольно уверенно идёт к беседке, в то время как Джой позади довольно скачет по траве, ощущая долгожданную свободу.       Элиотт сглатывает, выпрямляясь. Решимость его сводного брата почему-то прогнала всякую игривость его настроения, заставляя волноваться в присутствии Луки ещё больше. — Соскучился? — Продолжает игру Элиотт, мысленно ударяя себя по лицу за продолжение идиотских высказываний. Его разум пытался сохранить в его лице невозмутимость       Лука щурится, вглядываясь в эмоции парня, в практически полностью выкуренную сигарету и, поднимаясь по ступенькам, говорит наконец: — Джой если только. — И с этими же словами его тут же чуть не сбивает с ног довольная любимица, накручивающая круги вокруг начищенных ботинок Демори.       Элиотт садится на корточки тут же и довольно теребит мягкую шерсть, не давая проказнице разве что запрыгнуть ему грязными лапами на колени.       Лука судорожно, тихо выдыхает, глядя на эту картину. Ему этого не хватало.       Он по-прежнему толком не знает Элиотта. В самом деле.       Раньше было легко отталкивать его от себя, дерзить, пререкаться, просто потому что его поступки не были идеальными, а в какие-то моменты бывали даже жестокими.       Но сейчас, раз за разом, вспоминая действия или слова Демори — Лука слабеет.       Слабеет от тепла, от заботы. Нахождение поблизости этого парня неожиданно внушало чувство безопасности, комфорта. Внутри всё искрилось рядом с ним, и самое страшное — ему было от этого очень хорошо. — Давай снова сыграем в ту игру? — Произносит Лалльман быстрее, чем успевает подумать.       Элиотт же поднимает голову, удивлённо дёргая бровями. — В какую именно? — Улыбается он и возвращается в прежнее положение, выпрямляясь. — Ну, ты задаешь вопрос, я задаю, и мы честно отвечаем. — Знаешь, — говорит Демори, присаживаясь на перила. — Возможно, я не прав, но… Не это ли у нормальных людей называется обычным разговором? — Всеми силами он пытается сдержать рвущуюся наружу улыбку, когда видит какую-то наивную растерянность на лице младшего. — А мы нормальные? — Говорит Лука, и Элиотт, в очередной раз изумляясь непредсказуемости этого мальчишки, прыскает от смеха.       Лука млеет, наслаждаясь этой улыбкой. Искренней. Живой. — Видимо, нет. — В последний раз усмехается парень, подносит к губам сигарету и поднимает взгляд на Луку, который тут же ощущает дрожь в сердце от зрительного контакта с ледяными осколками.       Вспомнив объятия, которыми окончился их предыдущий раунд, Элиотт тут же подумал, что вполне был бы не против поучаствовать в этой странной игре вновь.       Джой, получив нужную ей порцию внимания, подскакивает и убегает в траву, оставляя сводных братьев наедине. Лука смотрит ей вслед, но неожиданный вопрос заставляет его дёрнуться и повернуться обратно. — Что тебе больше всего нравится в театре? — Спрашивает Элиотт, обхватывая губами фильтр сигареты. — А… Я… — Несвязно мямлит Лука, одурманенный привлекательностью сидящего перед ним парня. — Наверное то, что он довольно сильно отвлекает меня от проблем. — Наконец сформулировав мысли нормально, выдает ответ Лука. Элиотт же на это лишь понимающе кивает, опускает взгляд и выпускает небольшое облако дыма. — Когда ты начал курить? — И глаза Демори вновь поднимаются, становясь чуть более серьёзными.       Он впервые позволил себе попробовать сигарету за школой, когда мать от них уехала. — Да, когда было паршивое настроение из-за переходного возраста, а рядом оказались любезные приятели, которые и поделились. — Говорил он спокойно, беззаботно дёргая плечами.       Он врал. И Лука это чувствовал.       Удовлетворённый молчанием, Элиотт щурится, обдумывая варианты того, что можно было бы спросить. — Какое из приготовленных мною блюд тебе нравится больше всего? — Выжидающе улыбается парень, замечая взволнованность собеседника.       Лалльман отводит взгляд, словно пытаясь найти какую-то шпаргалку, где был бы верный ответ, но поджимает губы и отвечает наконец честно: — Макароны с фрикадельками и соусом.       Элиотт ликует, довольный долгожданным подтверждением его мысли о том, что Лука всё-таки действительно все те разы наслаждался его готовкой. Ликует, довольный тем, что он это себе не выдумал. — Какие проблемы Хлои вы обсуждали с отцом?       Сигарета останавливается в пяти сантиметрах от губ Элиотта: — А она тебе не говорила? — Да, как-то не дошло до этого. — Не уверен, что имею право рассказывать о чем-то конкретном. Но, она живет с отчимом, и у них не лучшие отношения. — Объясняется он коротко и Лука вновь хмурится, думая о том, что за этим ответом тоже стояло нечто большее.       Он никогда не задумывался о Хлое, как о человеке, у которого могут быть серьёзные проблемы. Слишком часто и ярко она улыбалась. — Что именно тебе в ней нравится? — Продолжает спрашивать Лука, и Элиотт тут же крутит перед ним указательным пальцем: — А-а, вне очереди. — Ехидная фраза, заставляющая Луку недовольно сжать губы. — Что именно тебе нравилось в том парне? Ну, в которого ты был влюблён в школьные годы.       Лука вновь надувает губы. Честно говоря, он уже толком и не помнил того парня. В голове стояли лишь его светлые волосы. — Волосы. Мне нравились его волосы. — Без бурных эмоций, не особенно задумываясь, отвечает Лалльман. — Волосы? Всего лишь волосы? — Изумляется Элиотт, но Лука тут же грозит ему пальцем, после чего старший послушно замолкает. — Так что тебе в ней нравится?       Элиотт улыбается, оценивая хитрость младшего, и довольно сильно задумывается над поставленным вопросом. Уже довольно долгое время Хлоя не имела возможности так сильно занять его мысли, просто потому что там крепко и безвозвратно поселился Лука Лалльман. — Просто в один момент мы познакомились и поняли друг друга. Этого было достаточно.       Сердце неприятно сжалось от услышанного ответа. Даже чертова Хлоя Жансон понимала Элиотта лучше, чем он. — Артур гей? — Вопрос, заставляющий Луку вернуться в реальность и моментально изогнуть правую бровь, пытаясь понять мотивы старшего. — Что, меня подмять не получилось, его решил опробовать?       Элиотт не ожидал такой реакции и, удивлённый, вновь пустил короткий смешок, прежде чем ответить: — Да. — Он играл козырями Луки — прямолинейностью с едва уловимым сарказмом, которые младший позволил себе позапрошлым вечером в ванной.       Лука понимает, видит, что Элиотт шутит над ним, пытается задеть, но лёгкий укол злости, перемешанный с ревностью, поднимает его детскую упрямость на новый уровень. — Расскажи о своей маме. — Говорит он неожиданно, прямо. Лука не мог себе позволить поднимать эту тему, замечая, как сильно Демори каждый раз переживал от этого.       Но, убедившись, что для язвительности парню сил хватало — Лалльман решился отказаться от жалости. — Что? — Глупо переспрашивает его Элиотт, чувствуя, как что-то внутри обрывается от неожиданной просьбы. — Что она сказала? — Продолжает напирать Лука, подходя ближе, усаживаясь на потрескавшиеся перила беседки, ближе к Элиотту. — Что она сказала, что ты теперь стесняешься своих рисунков?       Элиотт хмурится от прямолинейности юноши. Он не мог решить, раздражала она его сейчас или восхищала. Но он определённо чувствовал, что глупая смелость Луки в другой ситуации и с другим человеком могла бы довести его до драки. И это совсем его не успокаивало. — Ничего она не говорила. — Безразлично кидает Демори и отворачивается, затягиваясь сигаретным дымом, приковывая свой взгляд к волнующейся водной глади. — Что она сказала? — Повторяет Лука и Элиотт чувствует, как громко щелкают замки от сундуков, переполненных его не лучшими воспоминаниями, открываясь. — Это в прошлом. — Жалкая попытка отгородиться. — Нет, ты это не отпустил. — Продолжает напирать Лука, чуть наклоняясь, пытаясь заглянуть в его лицо. — Лука, завязывай. — Морщится старший, пытаясь отвернуться сильнее, но тут же чувствует, как его перехватывают за плечо. — Эл… — Не успокаивается Лалльман, подходя ближе, пытаясь развернуть парня к себе. Прикосновение его руки, хоть и сквозь толстую ткань пальто, довело Демори до пика напряжения. — Я сказал… — Шипит он, перехватывает ладонь юноши, оборачивается и замолкает, смотря в напуганные глаза.       Их дыхание становится безумно тихим.       Луке просто было слишком обидно от того, что он не открывался ему. От того, что, по сути, он по-прежнему ничегошеньки о нём не знал.       А ему хотелось, безумно хотелось понять Элиотта, прочувствовать его.       Лука выдыхает быстро, коротко.       Глаза приковались к его глазам, в то время как все рецепторы концентрируются лишь на крепкой хватке, сковавшей запястье.       «Какой же он красивый» — слишком обречённо думает про себя Элиотт, вглядываясь в подкашивающую колени синеву, запоминая её, пропитываясь ею.       Взгляд невольно спускается на их сцепленные руки.       Всё, на что хватает ему сил — ослабить хватку, но точно не отпустить.       Элиотт скользит пальцами к костяшкам, разворачивая кисть Луки тыльной стороной вниз, и, словно одурманенный, инстинктивно проводится большим пальцем по охотно открывающейся навстречу прикосновению ладони, прослеживая линию жизни.       Его кожа была до умопомрачения нежной и, к удивлению Элиотта, тёплой.       Палец медленно забирается под рукав толстовки, и Лука судорожно вздыхает, ощущая, как щекочущий трепет распространяется по всему телу.       Этот вздох приводит Элиотта в чувство, и он тут же отпускает его руку, сжимая собственную в кулак, нервно поднося её к губам.       Демори качает головой, думая о чём-то своём, хмурится и отворачивается, затушив сигарету об уже давно обугленное место между столбом и перилами.       Руки Лалльмана сжимаются точно так же, но уже от бессилия. — Элиотт, расскажи. — Слетает просьба с его губ без разрешения, и что-то в его голосе заставляет старшего вздрогнуть. — Зачем? — Оборачивается он. — Ну правда, Лука, зачем? Это уже не имеет смысла. — Дёргает плечами, устремляя неожиданно вновь наполнившийся усталостью взгляд на реку. — Потому что я хочу. — Лука заставляет смотреть на себя. Своими словами. Своим голосом. — Хочешь? — Да. — Чего ты хочешь? Увидеть мои слабые места, чтобы потом ими пользоваться? — Играет бровями Демори, тщетно пытаясь сменить тему, но Лука на это никак не реагирует, лишь сильнее поджимая губы. — Эл, мы... Мы придурки. — Неожиданное высказывание заставляет старшего удивлённо поднять брови. — Придурки, которые до последнего держат всё в себе. — Продолжает свою мысль Лалльман, опуская взгляд. — И ты видел, до чего это довело меня. — Лука весь ёжился на месте от того, как вёл себя. Как заставлял себя вести. Ему было до безумия некомфортно от той искренности, до которой он себя доводил. Каждое слово, каждая эмоциональная подробность давалось ему ужасно тяжело.       Он не любил это, просто потому что чувствовал себя в такие моменты слишком слабым, слишком уязвимым.       «Если ты откроешься, больнее будет принимать удар, поэтому легче и вовсе избегать подобной необходимости» — с таким правилом жил Лука уже многие годы. И он абсолютно не планировал изменять мысли, ставшей для него практически фундаментальной, пока Элиотт Демори не появился в его жизни.       Лалльман в буквальном смысле ходил по лезвию, задавая ему такие вопросы.       Но ему было слишком обидно. Обидно, что тот не открывался ему. Луке всего лишь хотелось, чтобы он доверился, чтобы у него была возможность попытаться помочь ему так, как Элиотт уже помог ему.       Лука подходит ближе, опуская взгляд, и дыхание Элиотта замедляется.       Мальчишка боязливо тянет ладонь к его сжатой руке и едва касается кончиками пальцев уже практически заживших ссадин на огрубевших костяшках.       Кисть Элиотта крепко сжимается, но, спустя одну секунду, он её расслабляет, в надежде, что Лука воспользуется этим, что он коснётся его по-настоящему. Что он этого захочет.       И Лука делает это, неуверенно накрывая тыльную сторону напряжённой ладони. Обхватывая её, поглаживая большим пальцем запястье.       Это казалось им невероятно интимным. Необходимым. Ужасающе честным, ведь ни алкоголь, ни порыв злости не являлись причиной этого нежного прикосновения.       Сердце билось невыносимо громко, отдаваясь вибрацией в горле. — Просто расскажи… Пожалуйста. — Лука не поднимает взгляд, просто не может. В то время как брови Элиотта жалобно приподнимаются, а ладонь крепко сжимает руку Луки, находя в ней какое-то спасение. — Там… Всё было непонятно. — Наконец говорит он, возвращая взгляд к берегу.       Лука чувствует закрадывающуюся надежду, смотря на сводного брата с волнением. — Что именно? — спрашивает он спустя двадцать секунд молчания. — Она болела. Наверное.       Лука хмурит брови полсекунды, вдумываясь. — Как это? — Неуверенно спрашивает он, не понимая до конца, нужно было его подталкивать, или Элиотт сам бы рассказал свою историю.       Демори выдыхает тяжело и опускает взгляд на их сплетённые руки.       Он вынуждает себя выпутаться, отпустить его. Юноша подходит обратно к одному из деревянных столбов, прижимается к нему плечом и скрещиват руки на груди, заставляя Луку этими действиями ощутить себя невероятно одиноким. — У неё были частые депрессии. — Говорит он уже более спокойно, собранно, оборачиваясь. И Луке становится немного легче от того, что у них сохранился хоть какой-то контакт, зрительный. — Было довольно сложно. — Словно подытоживает Демори, склоняя голову в бок, к деревянной поверхности. — Как её звали? — Рени. — Ого, почти как Ренн. — Да, — улыбается Элиотт, — мы тоже так шутили. — Какой она была? — Этот вопрос мучал Лалльмана давно, особенно после того, как он увидел её на той старой фотографии. — Какой? — Удивлённо повторяет Элиотт за ним, словно задавая вопрос уже самому себе. Его взгляд опускается, а нога невольно выводит какой-то невнятный узор на покосившихся досках. — Она была… — Юноша подбирал слова медленно, качественно. — Она была весёлой,       Элиотт, я так больше не могу. Просто не могу. — энергичной,       Пап, когда ты приедешь? Она спит уже два дня. — понимающей,       То есть, как это ты не пошёл на последний урок? Зачем было приходить раньше? Только не говори, что ради меня, я умоляю тебя. — заботливой,       Почему я должна готовить? Ты сам что ли не можешь этого сделать? Уже взрослый парень, пора учиться. — терпеливой.       Элиотт, ну чего ты мямлишь вечно?       Лука верил его словам. Правда верил. Но то, с какой горечью Элиотт их произносил, заставляло сердце больно сокращаться. — Помнишь, ты… Ты спрашивал про енота? — Да. — Моментально кивает Лука, утопая в его рассказе. — Это она его придумала. — Демори улыбается, но в его глазах отражается всё та же печаль. — Как-то раз мы ездили в зоопарк, и я потерялся. — Уже более весело говорит Элиотт, и Лука, немного расслабляясь, позволяет себе подойти ближе, опираясь бедром на перегородку. — Угадай, где они меня нашли? — Интригующе вскидывая брови, спрашивает Демори, но Лука лишь кривится, качая головой. Ему хочется, чтобы Элиотт сам рассказал. Рассказал всё, до единой мелочи. — У вольера с енотами, — детская улыбка и маленькие морщинки вокруг глаз, заставляющие сердце Луки встрепенуться, — я любил их до жути! — Мама это запомнила.       «Мама» — проносится эхом в голове Лалльмана слово, которое он ни разу не слышал из уст Элиотта. Не в подобном контексте. Не с такой интонацией. — Как-то раз я подрался в школе из-за рисунков. Ты был прав, — подмигивает неожиданно он, — один из моих друзей как-то раз прикопался, мол, это глупо, некрасиво и прочее. Я разозлился безумно, вот и накинулся. — А ты был тем ещё хулиганом. — Протягивает изумлённо Лука. — А то! — Соглашается Элиотт, демонстрируя разбитые костяшки. — Ты избил Жана? — Вопрос вылетает сам по себе и Лука хочет прикусить себе язык, если не дай бог это отвлечёт Демори от долгожданного рассказа.       Неожиданно этот вопрос больше не кажется Элиотту таким страшным и запретным. — Да. — Коротко отвечает он и опускает руку.       Лука ощущает под ногами очередной капкан, в который толкает его Элиотт Демори своими поступками. — Хорошо, продолжай. — Отмахивается он, надеясь, что старший ему поддастся. — А, да… — Кивает Демори, вспоминая, на чём остановился. — Ну и, она конечно же увидела побитого-избитого меня и начала расспрашивать, что произошло. Я долго ломался, отнекиваясь.       «Знакомо» — думает Лука, продолжая внимать его истории. — Но она всегда находила ко мне подход, — дёргает плечами Элиотт, обращая внимание на покачивающиеся ветки деревьев, — и я всё ей выложил на блюдечке. — Так, и как это связано с енотом? — Удивляется Лука, и Демори довольно переводит на него взгляд. — Она сказала, что всё это ерунда, и я должен продолжать заниматься этим, потому что у меня здорово получается. Мы придумали историю, точнее персонажа, енота. Не знаю, супергероем ли он был, но она постоянно говорила о том, что я такой же милый. Хотя подобные комплименты не особо льстили в том возрасте. — Лёгкая усмешка. — И она говорила, что я должен быть таким же смелым и сильным, как этот енот. И что у меня всё получится. И что она больше всех любит и ждёт мои, даже самые маленькие, почеркушки.       Элиотт, думаешь мне помогут твои рисунки? Мне поможет, если твой отец будет уделять нам больше внимания! — И она была права! — Неожиданно выдаёт Лука и Демори усмехается изумлённо. — Так и почему ты перестал этим заниматься? — Было как-то не до этого. — Тяжёлый выдох и перемена эмоций на лице, которую Лука тут же замечает. — Позже у неё часто бывало плохое настроение. Она много ругалась. По делу, наверное.       Луке хочется его обнять. Ему уже безумно хочется его обнять. — Папе приходилось много работать, чтобы нас содержать. Мы не тянули даже этот дом, а потом и на врачей много денег тратили. — На врачей? — Да, там… Там всё было действительно плохо, её водили к психологу местному. Сказали, что это что-то психическое, возможно наследственное, но не более. Мы ничерта в общем-то и не знали. — Дёргает плечами старший, опуская взгляд.       Луке было больно представлять ту атмосферу, в которой варился Элиотт в своем детстве. — Сколько тебе было лет, когда это началось? — Около двенадцати. — И ты был с ней наедине всё время? — Почти. — Странная улыбка, за которой скрывалась буря эмоций. — Но как… — Как она умерла? — Слова, которые заставили Луку подавиться воздухом. Он просто не мог себе позволить озвучить этот вопрос, но Элиотт сделал это за него, словно читая мысли, в очередной раз видя его насквозь. — В один момент она стала абсолютно нормальной и потребовала у отца развод. Говорила, что ей будет от этого психологически легче.       Лука не мог ничего сказать, да и не хотел. Был лишь голос Элиотта и эмоции, сменяющиеся в его глазах за какие-то доли секунд. — Она уехала. За полтора года мы увиделись лишь раз, по её инициативе. Правда, знаешь, что она спросила у папы в первую очередь, когда мы приехали?       Луке было страшно, вопрос Элиотта отдавал безумием. — «А это кто?» — смотрела на меня и спрашивала. Честно, сначала мы подумали, что она шутит, но… Но всякое бывает, вытянулся сильно, наверное, за время разлуки. — Обалдеть… — Вырывается с уст Луки ошеломлённо. — И не говори, — смеётся Элиотт, — я тогда просто выпал. Улыбнулся, развернулся и пошёл гладить местного рыжего кота.       Лаяние Джой отвлекает их и, оборачиваясь взволнованно, они видят как их собака скачет у дерева, на котором сидела трёхцветная кошка.       Лука усмехается и поворачивается к нему обратно, замечая, что Элиотт засмотрелся. Он словно отключался периодически и возвращался в своё прошлое, неизвестное Луке, совсем незнакомое. — Однажды, пока готовился к какому-то предмету, то ли биология, то ли химия, не помню, я зачитывался в интернете про всякие процессы в мозге и психические болезни, связанные с ними. Тогда-то в моей голове и засела мысль о том, что у мамы было биполярное расстройство. — Биполярное? — Удивляется Лука.       Их отвлекает цоканье мохнатых лап вдоволь набегавшейся Джой, которая довольно навернула круг по периметру беседки и устало улеглась, дыша часто, с высунутым языком. — Ага. — Продолжает Элиотт, возвращаясь взглядом к Луке. — Как-то, по симптомам всё сходилось, по словам врачей тоже, у меня впервые появилась тогда надежда. — Улыбается он горько, вновь облокачиваясь спиной на столб.       Лука приподнимается, чувствуя нарастающую тревогу, и Элиотт видит это в нём, прислушиваясь к разливающемуся в груди теплу от того, что младший за него переживал. — Я хотел связаться с ней, говорил с отцом, но контакты словно оборвались. Она не отвечала. А спустя ещё полгода нам позвонил её знакомый. У него был номер отца, его ему дала мама, к нашему удивлению.       Взгляд опускается, и Лука вновь пытается приблизиться. Осторожно. На полшага. — Она выпила нездоровое количество алкоголя и умерла.       Они встречаются взглядами в одну секунду, и Лука ощущает пронизывающую сердце боль, отчетливо понимая, что сейчас Элиотт смотрел на него именно тем холодным взглядом, каким смотрел в пустоту в тот самый момент в машине. — Я помню похороны. Помню её лицо: абсолютно неживое, неестественно накрашенное. Я видел недвижимое тело, а перед глазами была лишь картинка, где она улыбается, где подзывает меня к тем деревьям, — кивает в сторону тропинки, протянувшей вдоль берега, — где играет со мной в догонялки, постоянно щекотя, хотя я так это ненавидел.       Лука вспоминает каждый из моментов, когда лицо Элиотта замирало, когда краски покидали его, стоило лишь упомянуть тему матери, и ему безумно хочется плакать от того, каким одиноким, должно быть, он в те годы себя чувствовал.       Мелкая морось начинала залетать под крышу. Небо плакало вместо них.       Элиотт не смотрел на Луку. Но в этот раз Лалльман даже не знал, хорошо это для него или плохо. Ведь, если он сейчас увидит эту боль снова – точно не выдержит. — Почему я не мог её ненавидеть. Я не понимаю. — Слова уже не подбирались, они сами вылетали из него, освобождались, пользуясь, наверное, единственным моментом в его жизни, когда он ещё позволит себе вспомнить всё это так чётко. — Почему я продолжал просто ждать, пока моя мать… Мама, которая любила меня, которая помнила дату моего рождения, вернётся. Я, как идиот, просто ждал. И дождался звонка, известившего о её смерти, который в тот же момент здорово подкосил моего отца.       Лука тянет к нему руку, но одёргивает себя, боясь отвлечь, заставить напрячься. — Он, правда, чуть не сломался тогда совсем, и я в этом виноват. — Ты не виноват. — Мотает головой Лука, всё же касаясь его предплечья ладонью, заставляя этим действием Демори вздрогнуть. — Виноват. — Коротко отвечает Элиотт. — Я наговорил ему много лишнего на эмоциях и был не прав. Я боялся потерять и его. — Ладонь сжимается крепче на черной ткани от этих слов. — Поэтому для меня так важна Кларис.       Лука кивает понимающе, поджимая губы. Элиотту нужна была семья. Ему нужно было, чтобы его семья была счастлива, тогда, возможно, сумел бы стать счастливым и он. — И поэтому для меня так важен ты.       Сердце замирает.       Около пяти секунд молчания.       Лука открывает рот то ли чтобы что-то ответить, то ли чтобы попытаться вдохнуть кислород, но ничего из этого у него не выходит. — Нам пора домой. — Слишком тихо, слишком ласково произносит Элиотт, замечая усиливающийся дождь.       Лука мотает головой, не в силах вымолвить и слово, и Элиотт вновь заботливо улыбается.       Опьянённый эмоциями, он позволяет себе протянуть ладонь и мягко коснуться его щеки, аккуратно поглаживая нежную кожу. Руки Лалльмана были тёплыми, но скулы ледяными. — Пора. — Повторяет Элиотт, кивая к выходу из беседки, — а то снова простудишься.       Едва заметная улыбка трогает губы Луки. — Ты вылечишь меня. — Говорит он уверенно, подставляясь лицом под раскрытую ладонь. — Обязательно. ————————————————— Вместе с Элиоттом и его историей я хотела показать, что далеко не всегда биполярное расстройство диагностируется вовремя, не говоря уже о том, лечится ли оно, и каково людям, живущим с ним.