Ты не можешь

Sound: Ólafur Arnalds — Tell Us What Happened       Он бежал быстро.       Он знал, что его никто не догонял, потому что уже два раза позволил себе обернуться. Но прямо сейчас, к своему дому, он бежал так быстро, словно его пятки обжигал крадущийся за каждым его шагом огонь. Бежал так, как бежит лисица от лесного пожара.       Словно остановись — смерть настигнет его, уцепится за капюшон, не даст столь жалобно закричавшей в нём надежде увидеть вновь семью стать реальной.       В очередной раз обернувшись, уже практически полностью игнорируя боль в теле, потому что, казалось, его тело было просто соткано из боли, запыхавшийся, со слабостью, охватившей каждую мышцу, Лука, оказавшись на участке, который стал ему столь родным, сам не до конца понимая почему именно, замедлил шаг.       Он искал спасение в доме, он видел его так явно, как видел из его окон тёплый, уже пытающийся его согреть свет. Только неожиданно мысль о том, что мать увидит его в подобном состоянии, что он покажет ей, насколько ничтожен и слаб был в этот вечер, заставляет его мышцы забиться только сильнее.       Глядя на ручку входной двери он хмурится, чувствуя, как горят глаза. Он вырвался из самой жестокой за всю его жизнь схватки, но оказался на пороге не менее опасного для его психики испытания — убедить себя и остальных, что этого кошмара не было.

***

      Сердце громыхает в грудной клетке, бьётся так, словно кто-то изнутри колотит его кулаком по рёбрам, когда Элиотт останавливается на очередном светофоре, в третий раз загоревшимся перед его носом красным.       Не менее алые фары перед глазами воспаляют каждый нерв ещё сильнее, словно мыслей, которые неосознанно, мучительно лезли в его голову, было недостаточно.       Должно быть, он что-то забыл. Должно быть, он просто решил пропустить репетицию, чтобы подождать его дома. Хотя он никогда не пропускал. Да и Артур его дома не застал.       Должно быть, нет, они точно разминулись. Просто разминулись.       Должно быть...       Должно быть хоть что-то, но не то, о чём он думает.       Чёртовы пробки в конце рабочего дня заставляли его цепляться за руль до побелевших костяшек, до боли в зубах от напряжённо сжатых челюстей.       «Не накручивай. Ничего не ясно. Ничего не произошло» — проматывал он в голове усиленно слова, пытаясь усмирить расшатанные нервы.       Телефон вибрирует, и эта вибрация сжимает его сердце, практически раздавливает от волнения, когда Элиотт буквально за полторы секунды хватает смартфон в руки, в надежде увидеть заветное имя. Имя, которое говорило бы о том, что человек, которому оно принадлежит, в порядке. Достаточно в порядке, чтобы позвонить. Хотя Лука практически никогда ему не звонил, лишь писал сообщения. И эта мысль вновь позволяет страху безжалостно захватить его разум.       Эти мысли заняли доли секунды, прежде чем, взглянув на экран, он вновь ощутил пустоту, видя на нём имя друга. — Хэй, Эл, ты где? Я вышел, а твоей тачки нет уже. — Я... — Выдыхает Элиотт, продвигаясь в пробке ещё на добрый метр. Он замечает собственную, трясущуюся на руле ладонь и хмурится, сжимая её в кулак на очередной остановке. — Ты где? Всё в порядке? — Я... Еду домой. — Ему до ужаса хочется плеснуть в собственное лицо ледяной водой, чтобы вернуть разум в чувство, чтобы собраться наконец в кучу. — Всё в порядке? — Голос Казаса становится заметно напряжённее, чётче.       «Я не знаю» — хнычет маленький, растерянный ребёнок где-то внутри Элиотта, трясётся от подступающей паники. — Я сам пока не понял. Как только узнаю, Янн... — Он закрывает рот рукой, вздыхая глубоко носом. — Я всё скажу потом. — Хорошо, Эл, буду ждать. — Коротко и предельно ясно, чтобы понять, Янн не будет допытываться. Его накрывает сомнение от поведения друга, но он подождёт. — Спасибо. — Коротко отвечает Демори, утыкаясь лбом в руку на руле.       Сигнал машины позади него, извещающий, что давно пора ехать, заставляет его вздрогнуть, вскинуть голову, отбросить на соседнее сиденье телефон и, до ненормального радостно от вида освободившейся дороги вжаться ногой в педаль газа, за несколько секунд достигая чересчур высокой отметки на спидометре.       Но даже желание увидеть Луку, желание убедиться, что он в порядке имеет гораздо большее рвение и скорость, чем его автомобиль в эту секунду.       И всё же, представляя на миг, как он увидит его, как по привычке коснётся его щеки, замечая, как Лука несмело подставляется под это прикосновение, Элиотт вынуждает себя сбавить скорость. Вынуждает себя быть аккуратнее, собраннее.       Телефон вновь вибрирует и Демори, вздыхая беззвучно, ещё сильнее сбавляя скорость, бросает взгляд на сиденье.       Кларис.       Он совсем не понимает, чего ещё ему ожидать, поэтому, останавливаясь на обочине, там, где останавливаться, наверное, было запрещено, на что ему было абсолютно в эту секунду наплевать, он хватает телефон и принимает вызов. — Эли? — Сердце вздрагивает от совокупности такого тёплого, и такого любимого им прозвища с голосом, наполненным тревогой. — Да? — Опасливо отвечает он, поднося дрожащую, свободную руку ко лбу. — Тут... — Её голос затихает, как если бы она отвлеклась в эту секунду на что-то. — Лука пришёл с театра раньше времени. — Глаза распахиваются, и Элиотт, откидываясь на спинку сиденья наконец вздыхает полной грудью, с особым удовольствием наслаждаясь в эту секунду живительным воздухом. Живительной информацией о том, что Лука в безопасности. — Точнее, мне кажется, он туда не ходил. — Взгляд серых глаз замирает на какой-то вывеске очередного ресторанчика, название которого в эту секунду было для Элиотта абсолютно расплывчатым и неважным. Сердце вновь ударяет тревогой. — С ним... С ним всё хорошо? — Элиотт. — Её голос дрогнул, и озноб, словно морская волна, отступившая на какое-то время от берега, вернулся к затылку Демори, накрывая. Он слышал подобную интонацию лишь однажды, в момент, который он запомнил на всю жизнь, в котором он впервые взглянул на Луку иначе. В момент, когда его мать ему открылась, а он дал ей обещание о том, что сделает всё, чтобы с её сыном ничего не случилось. — У него ссадина на щеке и... — Она вздыхает как-то рвано, и Элиотт, опираясь локтями в колени, прижимая телефон к уху так плотно, как только может, вздыхает вместе с ней. Только тише, боязливее. — Он не разговаривает с нами. Я не знаю. Я... Ты скоро закончишь? Я просто подумала, может, он сможет поговорить с тобой, я просто... Я не знаю. — Неожиданный поток волнения, тревоги, в самом её настоящем и пугающем виде он услышал за пару секунд. Услышал, вместе с этим почувствовав, как каждое слово обжигало его, как, когда её голос на некоторых слогах становился выше, его брови напрягались сильнее. — Я скоро буду, обязательно. Максимум, пять минут. Всё будет хорошо. — Хорошо, Элиотт, спасибо большое. Элиотт, мы ждём. — Говорила она, повторяя его имя, абсолютно не требовательно, даже не утверждающе, а моля, лишь бы он оказался дома быстрее.       «Всё будет хорошо. Лука дома» — сменяется череда мучительных вопросов долгожданными фактами, усмиряющими его страх на какое-то время, когда он наконец трогается с места, возвращаясь на нужную полосу.       «У него ссадина на щеке» — и сердце пронзает боль, переходящая в раны, которые вряд ли не оставят после себя шрамов.

***

      В момент, когда Лука набрался смелости повернуть ключ и ступить на порог, ныряя моментально в атмосферу, в кусочек своей жизни, в котором, казалось бы, ничего не изменилось, родители готовили ужин на кухне.       В доме пахло едой, Джой тут же подскочила к его ногам, но отчего-то всё это казалось до жестокого иллюзорным, нереальным, слишком хорошим. Или, возможно, это он был слишком грязным для того, чтобы ходить по дому, которого не тронула жестокость внешнего мира.       Инстинктивно шагая к ванной комнате, Луке казалось, словно он оставлял за собой прожигающие паркет чернильные пятна, пускающие тьму по его убежищу.       Смывая в раковину уже успевшую засохнуть грязь, в которой он испачкался, уткнувшись ладонями в асфальт, у мусорных баков, он из раза в раз намыливал и споласкивал руки, лишь на миг оторвавшись от этого дела, чтобы потереть левое ухо, в попытке смыть воспоминание о прикосновении чужого языка, вызывавшее в эту же секунду подступающую к горлу тошноту.       Намыливал, смывал, тёр так сильно, что шум скользящих друг об друга ладоней начинал оглушать.       Ему упрямо казалось, что грязь всё ещё была на его руках. И, из раза в раз споласкивая мыло, ему казалось, что что-то осталось под его ногтями. Дыша слишком часто, он чувствовал, как истерика накрывала его и, закатав уже влажные рукава, он выдохнул, почувствовав, как сердце упало куда-то в пятки, когда он увидел синяки на своих запястьях.       Их невозможно было смыть.       Невозможно было от них сейчас избавиться, чтобы никто не увидел. Как и невозможно было избавиться от боли, которую он всё ещё чувствовал во всём измученном, слабом и никчёмном теле. — О, Лука, ты вернулся? — Слышится голос матери в коридоре, и он в ужасе поднимает взгляд на своё отражение. Ужас раздваивается, растраивается, когда Лука вглядывается в своё отражение. В то, насколько паршиво он сейчас выглядел, и в то, как сильно его выдавали круги под глазами, бледные сухие губы и чертовы ссадины на щеке, оставленные шершавой стеной.       Губы приоткрываются, подрагивая, когда его взгляд цепляется за пятна и на шее.       Он не мог знать, что больше всего в этот момент его выдавал взгляд. Безумный, пустой. — Репетицию отменили? — Слышится заботливый голос Кларис, как и пускающие по телу разряд паники, приближающиеся шаги. Резкими движениями расправляя рукава, он выходит из ванной комнаты и, не оборачиваясь, отвечает так спокойно, так ровно, как только может: — Да, её отменили.       Ноги бездумно ведут его в гостиную комнату, на диван. Сердце ноет от утренних воспоминаний, связанных с ним, но он едва ли успевает к этому чувству прислушаться, усаживаясь, хватаясь за пульт, врубая первую попавшуюся программу, всеми силами имитируя нормальность происходящего.       Мать заходит в комнату, и Лалльман чувствует, как напрягается всё его тело. — Но завтра же спектакль, да? Вы уже всё подготовили?       На какое-то время он даже отключается из-за непонимания, о чем она сейчас говорила. Лука едва ли знал, как жить в эту секунду, и сейчас её слова казались ему до тряски в теле непонятными. Он совсем не понимает, что он должен ответить. Лука даже не поворачивается, вцепившись одной рукой в пульт, а другой в плед, что находился в этот момент справа от него.       Плед, всё ещё связывающий его с Элиоттом.       Элиотт.       Сердце вздрагивает в надежде, но через пару мгновений сжимается в ужасе.       Что скажет Элиотт? Что он подумает? Что он почувствует, когда узнает, что очередной чертовски глупый и бессмысленный порыв излишней смелости привёл именно к тому, о чём он Луку и предупреждал? О чём просил его, умоляя не ходить одному, заботясь лишь о том, чтобы рядом с Лукой был хоть кто-то.       «Наконец-то ты один» — ошпаривает голос его оголенные, словно провода, нервы. — Лука. — Уже в третий раз повторяет Кларис взволнованно, позволив себе подойти к нему на несколько шагов. — Всё в порядке? — Говорит она, склоняя голову, надеясь, что сын посмотрит ей в глаза.       Но он не смотрит.       Он никак не мог избавиться от ощущения, что он всё ещё находился в том холодном переулке.       Она замирает, замечая мелкие царапины на его щеке и какой-то леденящий душу пустой взгляд, направленный в эту секунду даже не на неё.       Лука всё ещё чувствует, как сжимают его шею. Он всё ещё чувствует давление в висках от притока крови. Чувствует боль на затылке.       Он всё ещё чувствует чужие, шарящие по его животу руки.       Он всё ещё слышит его слова.       Ни его тело, ни разум ещё не ощутили безопасность. Ничто из этого ещё даже до конца не приняло произошедшее. Сейчас, сидя на диване в гостиной, на котором они были этим утром с Элиоттом, Лука не верил в то, что происходило тридцатью минутами ранее.       «Этого не было» — повторял он в своей голове, вглядываясь в мелькающие в телевизоре картинки.       Этого не было, но была боль, и эта боль его душила, заставляла утыкаться лицом в реальность нападения так же сильно, как он утыкался лицом в шершавую стенку. — Я в порядке. — Она слышала подобное однажды, видела его уже в подобном состоянии. Она помнит тот вечер, и это воспоминание заставляет её на какой-то миг лишиться воздуха.       Несмотря на образ подростка, с увлечением наблюдающего за тв-программой, который Лука так старался сохранить, Кларис видела, насколько он был напряжён. Она видела, насколько бессознательным был его взгляд и то, с какой силой он сжимал в руках пульт.       Чувство бессилия и дежавю, которое она так боялась однажды ощутить, расползались в её груди. Лишь возможный приход Элиотта почему-то вселил в неё надежду, что Луке станет легче, какова бы ни была причина его такого загнанного состояния.       Она уже давно заметила то, каким становился её сын в обществе сводного брата. Поначалу её очень волновало то, как порой резко он отвечал ему, волновало, не рассорятся ли они. Но, каждый раз замечая, с каким блеском Элиотт пресекал все попытки себя обидеть, превращая их лишь в мягкие колкости, она чувствовала покой.       Покой от того, что Лука в самом деле был с этим, ставшим и для неё столь важным, человеком самим собой. Она была действительно счастлива видеть их, не всегда до конца понятную ей, связь.       И всей душой она надеялась сейчас, что эта связь окажется не менее прочной.       Перекинувшись несколькими фразами с взволнованными родителями о состоянии Луки, убедившись, что не успокоится, пока не увидит всё своими глазами, Элиотт с опаской, шагая почему-то максимально тихо, мягко, отправился в гостиную.       Очередной звонок Артура, отвлёкший его, когда он подъехал к дому, и его бессилие в момент, когда вновь прозвучал вопрос, точного ответа на который Элиотт не знал, заставляли его волнение только усилиться. Взгляд тут же зацепился за силуэт Луки, не сводящего от телевизора глаз. Если бы вся эта неоднозначно сложившаяся ситуация не довела нервы Элиотта в этот вечер до опасной отметки, он бы возможно подумал, что всё в порядке, он бы даже улыбнулся сейчас, наблюдая за Лукой в привычной, домашней, уютной атмосфере.       Но ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он, внимательно следя за реакцией младшего, точнее, за её отсутствием, совершил ещё несколько шагов в его сторону.       Демори присаживается аккуратно рядом, не сводя взгляда со столь очаровывающего лично его профиля, и ждёт.       Ждёт, но сам не понимает, чего именно. — Хэй... — Осторожно, практически шепотом говорит он, и Лука вздыхает в эту секунду так резко и так глубоко, как будто все минуты, часы до этого не дышал. Элиотт замечает, как его ресницы, вздрагивая, раз за разом поднимаются и опускаются, как будто всё это время Лука не моргал, мучая свои глаза сухим воздухом. Только Элиотт пока не видел, что его глаза тонули во влаге.       Чуть склоняя голову, Демори надеется, что Лука заметит этот жест и обернётся. Обёрнется, как всегда оборачивался, смерив его напускным безразличием или недовольством.       И Лука замечает. Но не поворачивается.       Больше всего на свете Элиотт хочет вновь увидеть его обезоруживающе синие глаза.       Больше всего на свете Лука боится сейчас посмотреть на него.       Демори, поджимая губы, почему-то начинает дышать так тихо, как никогда не дышал, когда замечает дрожь в руках Лалльмана. Усаживаясь мягко на ковёр, перед Лукой, ни на секунду не задумываясь о том, сколько шерсти может сейчас прилипнуть к его брюкам, он лишь замечает, как грудная клетка юноши начинает вздыматься чаще, но взгляд всё так же держится, цепляется за меняющиеся на экране телевизора картинки.       Сырые пятна на джинсовой ткани коленей пускают в голову старшего дурные мысли.       «Лука» — врезается в помутневший разум родной голос, и Лалльман только сильнее сжимает в ладонях пульт. До скрипа.       Если он посмотрит ему в глаза, если он только увидит эти глаза, которые сами всё это время видели его насквозь, ему он не сможет соврать. Ему он должен будет рассказать.       Если он только посмотрит — всё станет реальным.       Закрепляя в голове эту мысль, Лука вновь перестаёт моргать, утыкаясь взглядом в телевизор. Лишь кивает едва заметно на попытку привлечь внимание.       Его ресницы распахиваются шире, когда он чувствует неожиданное касание на тыльной стороне своей левой ладони, сжимающей пульт. Он не может моргнуть, потому что как только сомкнёт веки, вновь окажется возле той тёмной, сырой стены.       И его глаза начинают слезиться сильнее, но он никак не может понять от чего именно.       Элиотт замечает, как гуляют его желваки, замечает, как дыхание Луки становится более шумным, с дрожью на выдохе. Кажется, сам Лука этого не замечал, пытаясь всеми силами сохранить образ спокойствия. Элиотт не знал, что с ним произошло, но и спросить набраться смелости не мог. Потому что услышать от Луки эти слова, увидеть, с какой болью и разочарованием он посмотрит на него, когда произнесет, что его избили или... Смелости не хватало. Её просто не было. Не было даже достаточно жизни в теле, когда он проматывал в голове худший вариант произошедшего.       Эта мысль сразу же лишает сил его руки. Почему-то именно на руках так чётко проявлялась его растерянность. Наверное, из-за того, что он самому себе когда-то пообещал, что этими руками защитит. Каждый раз, обнимая Луку этими руками, он внушал ему надежду. — Лука, посмотри на меня. — Юноша моргает один раз и тут же хмурится, словно это действие причинило ему боль.       Элиотт чуть увереннее касается его руки своей ослабшей ладонью, достигая кончиками пальцев края рукава. И для Луки это всё было дико. Дико, потому что за этот вечер он практически забыл, каким может быть прикосновение. Что оно вообще может быть столь нежным.       Кожа, казалось, была воспалена, покрыта ожогами, так чутко она реагировала на касания. — Пожалуйста, Лука, посмотри на меня. — Голос выдаёт волнение старшего, дрожь в нём выдаёт его панику, как бы Демори не пытался внушить Луке уверенность, стабильность в этот момент. — Лука... — Хриплый, бессильный выдох, прежде чем, накрываемый терпким страхом, Элиотт поджимает губы и опускает взгляд на их сцепленные руки. Пальцы инстинктивно, невольно проскальзывают под рукав. Ему отчего-то нравился этот жест, он казался личным, именно с ним.       «Лука» — так заботливо и правильно слышится голосом Элиотта, так по-родному.       «Лука, не сопротивляйся» — и Лалльман кривит шею от пробежавшей по ней холодной дрожи, от все еще отдающейся в теле судороги отвращения от прикосновения к нему чужого языка.       Ему все еще страшно, что он где-то рядом. Буквально за входной дверью.       Ему все еще страшно, что он вновь увидит этот взгляд.       Лука совсем перестал понимать, как ему жить. Если ты радуешься тому, что тебе дано — эту радость растаптывают. Или, может, это просто мысли материальны? И не нужно было постоянно прокручивать в голове вероятные ужасы, которыми пригрозил Морель? Так он этого и не делал. Игнорировал всеми силами, лишь соглашаясь на излишнюю заботу Элиотта ради его спокойствия, или, если быть честным, просто потому, что ему от неё было очень приятно. — Что это? — Вырывает его из мыслей неожиданный вопрос, произнесённый голосом, в котором, казалось, напрочь отсутствовали эмоции. Возможно, Демори спрашивал не Луку. Возможно, он лишь озвучивал первую мысль, ужас, что его охватил от увиденного.       Вчера он гладил эти тонкие запястья, удивляясь их хрупкости и красоте, а сейчас видел на них пятна. Пятна боли, насилия, чужого, мерзкого вмешательства.       Элиотт верил, что это галлюцинация или плохое освещение, потому что если на его руках синяки, значит Лука испытывал боль.       Но его мальчик не мог её испытывать. Он ведь сам заставил его поверить, что это никогда больше не произойдёт.       Попадаясь, Лалльман всё же опускает взгляд и, замечая пятно на запястье, открывшееся из-за сдвинувшейся чуть выше чёрной ткани, выдергивает собственные руки резко, неожиданно, и отбрасывает пульт на диван, нервно вытягивая рукава, сжимая их в кулаках.       Глаза Элиотта моментально поднимаются к его лицу и они встречаются взглядом. Нечто необъяснимое заставляет Демори всё же оторваться от синих, напуганных глаз, переместившись чуть ниже, к вороту толстовки.       Взгляд цепляется за синяки на шее.       Кто-то душил его.       Кто-то душил его, и один этот факт, эта мимолётная картинка перед глазами заставляет его замереть окончательно.       Замечая оцепенение Элиотта, Лука совсем перестаёт понимать, что ему делать, что ему чувствовать. Какого чёрта он не переоделся, какого чёрта не скрыл. Но вместе с этой мыслью он чувствует режущую боль на сердце от идеи о том, чтобы что-то от Элиотта вообще скрыть. Что в жизни может произойти что-то такое, что ему не захочется ему показывать. Никому в этом мире.       Все его мышцы, кости, кожа болели, горели изнутри от измученности, от непонимания.       Поджимая губы, чувствуя, как невыносимо сильно горят и глаза, Лука прижимает ладони к шее, пытаясь скрыть синяки. Он поднимает ноги с пола на диван, и прижимается лбом к коленям, жмурясь, чувствуя, как от этих действий в груди начинает болеть только сильнее.       Силы покидают Элиотта окончательно, когда он видит, как Лука закрывается.       Что если всё-таки... — Это Ролан? — Звучит вопрос раньше, чем Демори вообще успевает что-то понять. Лука вздрагивает от услышанного имени, прижимая плечи к шее только сильнее, не отвечая.       Но эта картина уже служит Элиотту ответом. — Лука. — Элиотт сглатывает, пытаясь подавить давящий на горло ком. — Что он сделал? — И в этот момент в его голосе было гораздо больше силы, чем в руках, опустившихся на пол. — Он ничего не успел сделать. — Выпаливает Лука, закрываясь только сильнее, упираясь головой в колени, до усиливающейся в висках боли. В какой-то момент он действительно поверил, что это произойдёт.       «Отыметь тебя прямо здесь» — разносится эхом в мыслях и его словно окатывает ледяной водой. Сейчас Лука уверен — никогда бы он не смог посмотреть в глаза Элиотту или матери, если бы до подобного дошло.       «Они не успели сделать то, что хотели» — но Элиотт помнил, что одноклассники Луки с ним сделать успели, и как сильно это его травмировало. Плечи Лалльмана начинают подрагивать от подступающей истерики, и это заставляет Демори собрать свои чувства и силы в кучу и, приподнимаясь, вновь сесть слева от сводного брата, на диван. — Тшш... — Левая рука опускается на колено, к которому Лука прижимался лбом, а правая на дрожащую спину. Sound: Ólafur Arnalds — Hands, Be Still — Ты в безопасности. — Говорит Элиотт первое, что приходит ему в голову, мягко поглаживая дрожащую спину. Он замечает, как Лука мотает головой, но не может знать, что эти слова всё же немного успокаивают его от глупой мысли, что Элиотт на него не злился.       Обнимая уже чуть увереннее, Демори наклоняется, утыкаясь лбом ему в висок, и шепчет: — Нет, ты в безопасности. — Он слышит, чувствует, как Лука рвано выдыхает, шмыгая.       Элиотту было плевать, что могли подумать родители, потому что прямо сейчас он терял Луку.       Луке было плевать, потому что это больше не было вопросом о том, кто кого соблазнил, кто с кем спит или кто кому врёт. Всё, что он чувствовал сейчас, это пустоту, боль и страх, смешивающиеся в нечто единое, пугающее его гораздо больше — отсутствие надежды.       И в эту секунду лишь руки Элиотта держали его от такой близкой вероятности утонуть в темноте. Но даже сейчас он думает, что темнота это не так плохо. В ней, наверное, спокойно. Ему казалось, что лучше видеть темноту, закрывая глаза, чем те глаза, губы, растянутые в улыбке, и стену.       Стену, которая стала невольным соучастником этого мерзкого преступления, лишая Луку возможности вырваться, отодвинуться хоть как-то, спастись.       Он ненавидит эту стену. Ненавидит этот переулок. Ненавидит этого человека.       Всей своей душой он сейчас ненавидит жизнь, и эта ненависть моментально даёт о себе знать в его прерывистом выдохе. — Ты в... — Элиотт замолкает, жмурясь. Его вновь ломает происходящее, когда он осознаёт, что так привычно чувствуя сейчас Луку, его тепло, его запах, он вместе с этим перенимал его боль и страх, что проявлялись в дрожащих плечах и его рваном дыхании. Разбивало то, что никогда в жизни он не должен был подобное вновь испытать. Но всё же испытал.       Слова о безопасности практически ничего для Луки не значили.       Имел значение лишь голос, который он слышал. Мягкий, мелодичный, бархатный, но вместе со всей этой мягкостью уверенный, успокаивающий, с едва заметной хрипотцой. Голос Элиотта. Он хотел слышать это. Ему это было нужно.       Но Элиотт не мог говорить.       Лука готов был сейчас слушать самую скучную рецензию на самый неинтересный документальный фильм, если бы только она была прочитана Его голосом.       Но Элиотт не мог вымолвить и слова, чувствуя, как болит горло от давящего на него, рвущегося наружу плача.       Чуть отстраняясь, он заставляет Луку вздрогнуть и даже приподнять голову от уходящего от него тепла, но, буквально через секунду, не имея сил больше говорить, Элиотт прижимается губами к его виску, опуская ресницы. Целуя, как любил больше всего в жизни, он зарывается в его волосы на затылке пальцами правой руки, но в этот же миг ощущает неуместную влагу.       Отводя ладонь, он не дышит, не моргает. Смотрит на красные кончики пальцев и мечтает лишь, чтобы это оказалась краска с очередной репетиции Луки в театре.       Но он не успел дойти до театра.       Это кровь.       На сердце холодеет ещё сильнее.       Элиотт отстраняется аккуратно, глядя Луке в лицо, всматриваясь в синяки под глазами, в мокрые ресницы, лишь сейчас кажущиеся такими острыми скулы.       Проскальзывает мысль, что тело — лишь оболочка, связывающая его с любимым человеком. И сейчас эта оболочка трещит по швам, трясётся так, что кажется — вот-вот рассыпется и он потеряет его. Потеряет Луку. — Лу... Нужно скорую вызвать. — Проговаривает Элиотт как-то автоматически, и синие, испуганные глаза моментально поднимаются к его лицу. — Не надо. Я не хочу. — Загнанно проговаривает он, всё так же сильно цепляясь за шею, не замечая, что на собственных приподнятых руках от этого положения опускаются рукава, открывающие вид на другие синяки, причиняющие Элиотту не меньшую физическую боль.       «Я не хочу, чтобы это стало настолько реальным. Не хочу, чтобы люди видели. Чтобы они знали» — практически читался крик к его прямом, молящем взгляде. — Тогда я позову маму, хорошо? — Элиотт чувствовал, что силы практически полностью покинули его. Он не мог сейчас успокоить Луку, потому что самого его накрывала паника. Но Лалльман на это предложение лишь мотает головой, сжимая губы, выдыхая. — Она волнуется. — Элиотт вздыхает глубоко, прежде чем попытаться найти в голове хоть что-то, что могло бы убедить его мальчика, обезопасить. — Ты ей нужен. Как и она тебе. — Брови младшего вновь приподнимаются жалобно, а подбородок дрожит. — Ты не один, Лука. — Элиотт опускает взгляд и улыбается слишком горько, выдавая на миг то, что творилось сейчас внутри него. — Смотри, какая у тебя компания. — На ковре всё это время смиренно сидела Джой, поглядывая на своего хозяина, а на спинке дивана расположился Элу, поджав под себя передние лапы. Он давно уже лежал там, с интересом наблюдая за происходящим. — Ладно. — Выдыхает Лука, опуская взгляд на свои колени. Он соглашается, но Элиотт чувствует в его голосе комок слёз, рвущегося отчаяния. И его сердце вновь разрывается от того, что он не мог Луку сейчас от этого отчаяния избавить, потому что самого его оно накрывало с необъятной силой.       Поцеловав в последний раз его в висок, он поднялся с дивана, тут же замечая, как Элу, ловко соскакивая на его место, начал подступаться к юноше, притираясь бочком. Лука поддаётся и, опуская ноги на ковёр, позволяет котёнку забраться на них.       Несколько секунд Элиотт ещё смотрел на эту картину, прежде чем переступить через порог комнаты.       Нарочно или нет, но на какое-то время Элу отвлекал юношу от боли, из-за которой изнывало его тело, другой, от едва ощутимого покалывания маленьких коготков, запущенных в ткань его джинс, пока малыш укладывался на его коленях.       Как он только додумался дать ему это имя? Луке просто хотелось, чтобы в этом мире существовало что-то, беспрекословно объединяющее их обоих.       Он гладил котёнка по маленькой, хрупкой спинке и удивлялся, как сильно чувствовался скелет под, казалось бы, такой пушистой шерстью. Элу в его руках казался ему особенно хрупким. Практически фарфоровым, словно от одного нажатия он мог сломаться.       «Казался ли я ему настолько же слабым?» — проносится мысль в голове Луки, прежде чем его нижняя губа вновь поджимается от накативших воспоминаний.

***

— Мы должны вызвать врача. — Первое, что слышат родители, как только на кухню заходит Элиотт. Услышанное не на шутку пугает их, как и вид старшего сына, в котором едва ли чувствовалась жизнь. — Что случилось? — Практически в этот же момент первой поднимается со стула Кларис, делая шаг навстречу, аккуратно касаясь предплечья Элиотта.       За ней поднимается и Ивон. Напряжённые брови — первое, что выдаёт его нарастающее волнение. — Элиотт, что случилось? — Вновь спрашивает женщина, зачем-то поднося сжатую в кулак руку к собственной груди, в которой из-за неведения всё медленнее билось сердце.       «Я не знаю» — повторяющаяся, кричащая мысль, отражающаяся во взгляде юноши, направленном куда-то в пустоту. Перед глазами встаёт кровь, синяки на его ровной коже, и Элиотт мотает головой, наконец поднимая взгляд на родителей. — У него кровь на затылке. Нужно вызвать врача. — Проговаривает он автоматически, словно заведённая пластинка. Лучше он рискнет его доверием сейчас, чем рискнет его здоровьем и потеряет Луку навсегда. — На него напали? — Скорее утверждает, нежели спрашивает Кларис, и изумлённый взгляд Элиотта, посмотревшего в эту же секунду на неё, подтверждает самые её страшные мысли. Казалось, они вечно смотрели друг на друга, перенимая тягучий страх, прежде чем женщину отвлекла ладонь, опустившаяся на её плечо. — Что конкретно произошло? — Уверенным тоном задаёт вопрос Ивон, заставляя сына посмотреть на него. Могло показаться, что из всех людей в этой комнате он относился к произошедшему наиболее безразлично. Но это было в корне не так. Лука, не просто будучи сыном женщины, которую Ивон любил, и человеком, благодаря которому его сын улыбался чаще, стал очень ему дорог. Как часть их семьи. Как мальчишка, с которым так здорово было периодически смотреть боевики, в то время как Элиотт с Кларис на это лишь закатывали глаза. Мальчишка, с которым они отправлялись по магазинам, обсуждая, как сильно изменилось за десятилетия образование и молодёжь. Мальчишка, с которым они так умело вводили Элиотта в краску. Лука, с которым в этом доме смех звучал гораздо чаще. — Я думал... — Элиотт смотрел на него с легко читающимся в серых радужках отчаянием, и отцу от этого было невыносимо больно, но это едва ли проявлялось в сведённых у переносицы бровях. Он не раз сталкивался на работе с подобными делами и точно знал, как важно было сохранять спокойствие и делать определённые шаги своевременно. — Я думал, я сделал достаточно. Я думал, его никто больше не тронет. — Уже сами по себе слова вырывались из уст Элиотта, выдавая подступающуюся к нему волну истерики. Он выглядел в эту секунду, как провинившийся ребёнок, не смеющий поднять на родителей виноватого взгляда. Только у него не было сил даже на то, чтобы его опустить. — Больше не тронет? Это не в первый раз? — Неожиданно переспрашивает Кларис, становясь серьёзнее. Губы Элиотта смыкаются в ужасе, когда он переводит на неё испуганный взгляд, когда он понимает, что сказал нечто запретное.       Что-то в её глазах меняется. Появляется решительность, смешанная с невероятной тревогой, желанием защитить своего ребёнка. — Элиотт, скажи мне. — Невольно ладонь женщины на его предплечье сжимается сильнее. — Что с ним сделали? — Повторяла она практически стальным голосом, и в эту секунду даже рука Ивона на её плече ничуть не успокаивала. Потому что она понимала, что что-то не в первый раз случилось с её мальчиком, а она об этом не знала. — Я не могу. — Бессильно выдыхает Элиотт, едва заметно мотая головой.       «Не надо, я не хочу» — надрывистый голос в его памяти. — Элиотт. Он мой сын. — Губы на какой-то миг поджимаются, выдавая её боль. — Я должна знать. — Её радужки синеют, укрываясь влагой, и Элиотт, глядя на это волнение, материнскую заботу, которой сам когда-то лишился, хочет заскулить так жалобно, как скулит собака, брошенная на пустыре. Он не один так сильно любил Его. И он бы всё на её месте отдал, чтобы узнать о том, что Лука сам ему рассказал. Чтобы знать, через что он проходил. Чтобы разделить с ним эту боль.       И, чувствуя, как сердце, казалось, буквальным образом разрывалось, Элиотт делает это. Рассказывает. Без подробностей. Лишь факты. Но этого достаточно, чтобы ему на миг показалось, словно глаза Кларис обесцветились, чтобы её губы сомкнулись, а руки опустились, всем своим видом показывая, что жестокое осознание накрыло её:       Все эти годы её мальчик боролся с миром в одиночестве. — Ему не нужны сейчас посторонние люди, скорую вызывать не будем. Я позвоню знакомой. — Элиотт хмурится от этого предложения, заставляя Ивона объясниться, уняв его тревогу. Демори младший, услышав короткий рассказ о том, как Ивон с женщиной, работающей судмедэскпертом, по имени Элен, пару раз после суда забирали по пути Луку с университета, наконец понял, почему на первом их совместном ужине сводный брат разговаривал с его отцом так, словно они уже не раз виделись. — Она оценит травмы, снимет побои. — Проговаривает он чётко, и, поглаживая Кларис по плечу, привлекая к себе внимание, встречается наконец с её помутневшим взглядом. — Ри, помоги ему. Ему нужна сейчас поддержка и первая помощь, сможешь? — Проговаривает он уже куда ласковее, и она, потратив несколько секунд, чтобы понять его слова, наконец кивает несколько раз и, вздыхая глубоко, медленно выходит из кухни.       Едкая, режущая вина разъедает грудь Элиотта, когда он замечает, что Кларис даже не посмотрела на него, прежде чем уйти. — Зачем снимать побои? — Хрипло, практически неслышно спрашивает он, поднимая взгляд к отцу. Едва ли оставались силы даже на волнение.       Ивон с тревогой смотрел на сына. В последний раз он видел его в подобном состоянии давно и верил, что никогда более ему не придётся застать Элиотта таким. И всё же...       Подходя ближе, он опускает ладони на его плечи, подмечая, как сильно вырос Элиотт за прошедшие годы. Только взгляд был в этот момент точно таким же. Виноватым, разбитым, потерянным. — Расскажи мне всё, что ты знаешь о тех, кто сделал это с Лукой. Обо всех, кто только пытался с ним что-либо сделать. В этот раз они не отвертятся так просто. — Элиотт хмурится невольно, лишь сейчас замечая, как болела его голова от перенапряжения. — Лука будет в порядке? — Уже увереннее спрашивает он, сглатывая в очередной раз надавивший на его горло комок слёз. — Я и она знаем своё дело. — Кивает мужчина, и Элиотт поджимает губы, чувствуя, как сжимаются ладони отца на его плечах. — Он будет в порядке.

***

Sound: Max Richter — She Remembers       «В школе, перед переводом, на него напали».       Женщина заходит в комнату и, спустя несколько неуверенных шагов, аккуратно усаживается на диван, не сводя глаз с сына.       «Он не хотел, чтобы Вы волновались». — Лулу. — Говорит она тихо, заботливо, и Лука вздрагивает, боясь, что ему зададут вопрос, на который он не сможет ответить. Не ей. — Повернись ко мне спиной. — Лука хмурится и, попадаясь, поворачивается к ней лицом, лишь в этот момент замечая аптечку у матери на коленях. — Твой затылок. Ты поранился. — Говорит она настолько безмятежно, не давя, что ему на секунду кажется, словно его закинуло в прошлое, в котором он разодрал коленку после беготни во дворе, а мать столь же заботливо подоспела, чтобы обработать рану.       Но его сегодняшняя травма на теле была оставлена не весельем. И эта мысль моментально отражается на его лице, в поджатых губах и напряжённых бровях.       «Он не хотел причинить Вам боль». — Я не собираюсь тебя ни о чём спрашивать, — эти слова удивляют его, и он вновь невольно хмурится, сжимая ладонями плед, — но... — Почувствовав, как на секунду лишилась голоса из-за сдерживаемых эмоций, Кларис, прикрыв губы ладонью, чуть опустила голову, пытаясь собраться.       Именно в этот миг Лука впервые подумал, что она знает. — Просто позволь мне помочь. — Отвлекает его просьба, вынуждающая прогнать тяжёлые мысли. Опуская взгляд на ковёр, а после на ладони, наполовину закрытые чёрными рукавами, Лука едва заметно кивает.       Спустя пару секунд кивает ещё раз, словно самому себе, и молча, поджимая губы, разворачивается к ней спиной, прижимая к себе правую ногу, согнув её в колене.       Вряд ли Кларис вспомнит в своей жизни момент, причинивший ей больше боли, чем этот.       Момент, в котором она, хоть и выдыхает слегка облегчённо, обнаруживая, что рана не глубокая, обрабатывает её, не зная даже, каким образом она получена, и постоянно замирает, когда Лука вздрагивает или шипит невольно от боли, расползающейся по венам от затылка. Несмотря на всё это, несмотря на дрожащие руки, она справляется со своей задачей, извещая Луку о том, что закончила, положив мягко ладонь на его плечо.       Пару минут они сидят молча, прежде чем он вновь облокачивается на спинку дивана, в этот раз не устремляя взгляд к телевизору, а опуская его на пол, к Джой, которая уже давно посапывала у его ног. — Иди ко мне. — Говорит Кларис заботливо, неожиданно, и Лука сжимает челюсти от невыносимого желания вновь повернуться. Он не хочет, чтобы она видела его синяки. Не хочет, чтобы она знала, что он был слишком слаб, чтобы справиться в этот вечер.       Не хочет и все же поворачивается.       Он смотрит на нее и чувствует как больно сжимается сердце, когда он замечает в её глазах слёзы. Это боль по своему характеру не была похожа ни на что из того, что он за этот день испытал.       Несмотря на эти слезы, она улыбается и хлопает легонько ладонью по собственному колену.       Он вздыхает глубоко, вспоминая этот жест. Давно, еще до школьного происшествия, когда они были полностью друг другу открыты и Лука не отгораживался собственными тайнами и переживаниями, он часто лежал головой на ее коленях, а она гладила его волосы. Когда в их доме была полная неразбериха, а между ней и отцом количество ссор только возрастало — эти простые, незамысловатые касания были всем. Она говорила о чем угодно, но никогда не затрагивала серьёзных тем и не требовала от сына рассказов о подобном. В эти моменты они предпочитали верить, что проблем, что происходили в их жизни, не существует.       Но то, что произошло с ним позже, у Луки не было сил игнорировать. Он не мог себе больше позволить вот так быть с ней и говорить о чем угодно, потому что точно знал, что не выдержит, что эта нежность захлестнет его и он все ей расскажет, расскажет о всём том ужасе, что происходил из-за того, что её сын родился "не таким".       Вырвавшись из этой адской петли, больше всего он хотел вернуться в свое счастье.       Но у него не получалось, потому что он все еще чувствовал боль. Не получалось, потому что ему все ещё было страшно, и он совсем не был уверен, что этот страх хотя бы когда-нибудь его оставит.       И всё же, в эту секунду, чувствуя, как само сердце тянется в эти уютные воспоминания, чувствуя, как сильно нуждается он сейчас в той забытой ласке, неловко придвигаясь ближе, он неуверенно наклоняется и, помедлив, прижимается щекой к её коленям. Он слышит в этот же момент, как мать вздыхает тяжело, аккуратно касаясь ладонью его виска, напоминая себе не дотрагиваться лишний раз до раны на затылке.       Горячие слёзы впитывались в ткань её домашних брюк, но даже этого Лука не хотел показывать, отводя взгляд к ковру, к верной собаке, которая появилась в их семье благодаря матери. Благодаря тому, что она чувствовала, как одиноко было Луке, хоть и не знала первопричину этого мучающего его одиночества.       Она гладила его по волосам, и он чувствовал на своей щеке слёзы, но не свои. Он чувствовал их и отчего-то вновь понимал, что мама знает. Она всё знает и всё же она здесь, рядом с ним. Им обоим чертовски плохо, но они вместе. Он никогда не думал, что всё может сложиться подобным образом. Что, когда он окажется вновь на её коленях, когда вновь ощутит это давно забытое прикосновение, ему не станет хуже. Он ни разу за много лет даже не предполагал, что от этой ласки часть боли, накопившейся в его измученном сердце, наконец исчезнет.

***

      Рассказав отцу всё, что он только знал о Мореле и Ролане, рассказав о драке, которую он затеял после очередной попытки нападения, Элиотт начинал чувствовать себя только дерьмовее, от накрывающего его осознания того, как глуп он всё это время был. Как по-детски он поступал, уповая на то, что его нелепые угрозы смогут обезопасить Луку. Полнейшим ничтожеством он себя чувствовал, когда смотрел на отца, который, созваниваясь с необходимыми знакомыми, решал этот вопрос уверенно, по-взрослому, так, как его нужно было решить с самого начала.       Буквально через пятнадцать минут мучительного ожидания раздался звонок в дверь, которую Ивон незамедлительно поспешил открыть. Элиотт видел эту женщину впервые, и всё же её взгляд, возможно наработанный годами, а может и данный ей от природы, внушал доверие и странную уверенность в том, что они знакомы. Возможно, это чувство было вызвано тем фактом, что отец к ней хорошо относился. — Элиотт, — отвлекает его голос отца и прикосновение к плечу, заставляющее его вздрогнуть. — Не вини себя, пожалуйста. — Говорит он так, словно точно знает, что вновь происходит в голове его сына, который смотрел на него в эту секунду как-то невидяще.       Элиотт кивает невольно, сам не понимая, на кой черт, и лишь сейчас замечает, что женщина, сняв верхнюю одежду, уже направлялась со своей сумкой в сторону гостиной.       Они словно караульные сменяли друг друга, боясь оставить раненного мальчика в одиночестве. Боясь, что, не уделив ему и минуты внимания, вернувшись, его на этом диване не увидят, потому что он рассыпется от своей боли, не выдержит.        Только Элиотт не может к нему сейчас подойти. Даже думать об этом боится.       Блядский универ. Чертова практика. Он должен был находиться рядом.       Элиотт не сможет ему помочь, внушить надежду и уверенность в безопасности, потому что сам больше ни в чём не был уверен. Ему становится душно в собственном доме и он выходит на улицу.       Пальцы дрожат. Тело трясёт.       Он не проконтролировал. Не рассчитал.       Перед глазами всплывают синие глаза Кларис, укрытые пеленой ужаса, они мешаются с такими похожими глазами Луки, в которых читался страх, невыносимая слабость, и они давят на Элиотта, давят на его сердце, режут горло, потому что он вновь не смог защитить то, что стало для него таким дорогим. Таким важным.       Рени была его постоянством. Он мечтал, что каким-то волшебным образом, однажды, вернувшись в свой старый дом, сможет вновь ощутить то тепло, что жило в нём в те беззаботные годы детства.       Мечтал, что альбом с фотографиями, на которых были запечатлены их с матерью счастливые моменты, так умело запрятанный отцом на верхней полке шкафа в подсобке, однажды не причинит ему боль, когда он решится вновь его открыть.       Потеряв её, он потерял часть себя. Он разучился улыбаться сердцем. И лишь с Лукой, Элиотт сам не понимал как, эта пустота маленькими шажочками заполнялась, а живая улыбка вновь закрадывалась в его душу. Он вновь научился искренне смеяться. Как смеялся в детстве. Как смеялся, когда Лука, недовольный его очередной шуткой, надувал губы, как смеялся, когда он колотил его подушкой. С ним это было по-настоящему.       Но в эту секунду, стоя на крыльце дома, в котором счастье стало настолько же реальным, и настоящим, как в его старом доме, он столь же сильно боялся зайти внутрь, увидев, что это счастье погасло.       Он не уберег его, хотя обещал.       Ему. Кларис. Себе.       «Будь рядом» — звучат собственные слова в голове и он жмурится от боли, что разъедает каждую клетку его тела, одну за другой.       «Где ты, блять, был. Почему ты не был рядом»       «Почему в этой жизни ты не можешь ничерта защитить»       Как он должен посмотреть ему сейчас в глаза. Что он должен сказать, чтобы убедить в том, что этого не повторится.       Бессилие путает мысли, заставляет дыхание рваться, а пальцы не слушаться, не имея возможности достать чёртову сигарету из пачки. Он затягивается и в первые секунды, откидывая голову назад и выпуская из дрожащих губ дым, даже чувствует лёгкое расслабление.       Но стоит только открыть глаза, стоит дурманящему никотину только покинуть его тело — тяжелый, мучительный комок слёз и невыносимой боли вновь подступает к горлу, заставляя задыхаться.       Точно так же было шесть с половиной лет назад. Он сжимал губами такие ещё незнакомые, неприятные сигареты и кашлял, пытаясь получить от них хоть какое-то удовольствие, о котором говорили ему друзья. Он пытался получить удовольствие хоть от чего-нибудь.       В последний раз он чувствовал себя так паршиво, когда поверил в то, что Лука угодил в аварию. Когда не знал, сможет ли вновь посмотреть в его синие глаза. Сможет ли увидеть в них все те чувства, что он сам вызывал в нём хотя бы ещё один раз.       Он прекрасно помнит, каково это — терять возможность встретить любимого человека вновь. Каково это осознавать, что ты никогда больше не почувствуешь его тепло. Его объятия. Он прекрасно помнит это бессилие и осознание, что никогда он больше в эти голубые глаза посмотреть не сможет, никогда он больше не увидит в них любовь.       Элиотт всё это прекрасно помнил и точно знал, что вынести подобное вновь он бы не смог. Sound: Claire Guerreso — Ashes       Лишь в этот момент он неожиданно осознал, что именно его в Луке так затронуло. Понял, как было похоже его собственное восхищение матерью с тем, что он испытывал по отношению к Луке с тех первых моментов, когда начинал его узнавать.       Сила, какая-то внутренняя, необъяснимая, проявляющаяся в одной улыбке, взгляде. То, что вдохновляло его самого жить, дышать, смеяться.       Он видел подобное лишь в двух людях.       Силу одного человека надломили обстоятельства, на которые он никак не смог повлиять, и всю сознательную жизнь это грызло его.       Взгляд второго же человека, единственного человека, который пробудил вновь в нём эту тягу к жизни, этой же жизни был практически лишён. И это резало его изнутри. Потому что он вновь не смог ничего сделать.       Не защитил.       Тот факт, что Лука жив — позволяет его сердцу продолжать биться.       Тот факт, что кто-то его жизнь в этот вечер мог прервать, а он ни коим образом не смог на это повлиять — пускает по его сердцу неизлечимые трещины глубокой душевной боли.       Дверь за спиной скрипит, и Элиотт, закусывая губу до боли, быстрым движением тушит сигарету об отсыревшую пепельницу, уже давно поставленную им на перила.       Он не поворачивается. Стоя на том же морозном воздухе, утеплившись лишь пиджаком и тонкой белой рубашкой, он совсем не замечал, как его колотило от холода. Потому что трясти его начало ещё после звонка Артура, у здания суда.       Ладонь мягко ложится на его плечо, и он вздрагивает, боясь обернуться, жмурясь, сжимая ладонями перила.       Всем своим сердцем боясь сейчас столкнуться с синими глазами, с любым человеком этого дома, кому они могли принадлежать, он цепляется за деревянную поверхность руками, как будто это смогло бы его удержать от необходимости обернуться. Он не готов увидеть в этих глазах боль, осуждение. — Элиотт. — Слышится мягкий голос матери за спиной, и его брови сводятся жалобно, а губы напрягаются, сжимаясь.       Она гладит его по плечу, и он, задавливая в себе режущий ком, всё-таки оборачивается.       Кларис, видя его покрасневшие веки, кивает почему-то, поджимая губы, и поднимает уже обе ладони к его лицу. Элиотт совсем не понимает, что происходит. Глаза горят от разъедающей сетчатку соли, процент которой в подступающих слезах неумолимо приближался к отметке ста. — Ты не виноват. — Мотает головой она, глядя ему в глаза. И эти слова ударяют по самой больной, самой личной, самой чувствительной ране. — Ты вообще ни в чём не виноват. — Элиотт не знал, понимала ли она, какое значение имеют для него эти слова. Кларис не знала, имеют ли эти слова для него хоть какое-то значение. Она просто хотела помочь. Хоть кому-то, пока знала, пока не было поздно.       «Ты не виноват в том, что она ушла».       «Ты не виноват в том, что не понял её состояния тогда».       «Ты не виноват, что не смог её спасти».       Не моргая, он лишь смотрит в синеву её глаз, не замечая даже, как первая слеза прокладывает мокрую дорожку на его щеке.       Её руки обнимают его шею, мягко поглаживая по затылку. Всё внутри него буквальным образом кричит, рыдает, но внешне лишь взгляд, окутанный слезами, выдаёт его безумное желание расплакаться, словно ребёнок. Забота, материнская любовь, которую он впервые за многие годы чувствует, вторгается в его измученное сердце, обнимая точно так же, защищая.       «Ты не можешь ничего сделать с прошлым. Но его спасти у тебя всё ещё есть шанс» — говорят её объятия, её мягкие поглаживания по спине, ему так кажется, он хочет так чувствовать.       В этот день едва ли не сломался не только Лука. Этим вечером почти сломался и Элиотт.

***

      Казалось, прошла вечность, прежде чем им пришлось нехотя разнять свои столь честные объятия, когда послышался скрип входной двери за спиной. Вечность, равная этим объятиям и вечность, потраченная Элиоттом на то, чтобы себя простить. Чтобы, чувствуя заботу, которой укрывали его руки Кларис, позволить себе на какой-то миг поверить, что она не винит его за то, что происходило с Лукой, и никто не винит его за то, что происходило много лет назад с его матерью.       На пороге появляется Элен и Ивон, провожающий её. — Всё-таки вы здесь. — Удивительно мягко для последних событий этого вечера произносит мужчина, глядя на Элиотта с Кларис. — И... что известно? — Моментально становится серьёзнее Кларис, поворачиваясь, но не отстраняя ладонь от левого плеча Элиотта. Словно говоря этим жестом, что новости, которые они сейчас могут услышать, способны изменить мир их обоих. — Всё гораздо лучше, чем я думала. — С нескрываемым облегчением говорит Элен, и Ивон кивает, скрещивая руки на груди. — Сотрясения нет, лишь лёгкий ушиб. Рваный характер раны, вероятно, из-за неровной поверхности, к которой его прижали. Парень ударил его под колени и... — Женщина замечает, как Кларис тянется ладонью к губам, боясь услышать что-то ужасное. Элен поджимает губы, касаясь её плеча. Именно в этот момент Элиотт понимает, что они уже были знакомы. — Оказавшись на земле, он нашёл поблизости палку и защитился. — Говорит она спокойно, глядя ей в глаза, замечая, как Кларис, смыкая веки, выдыхает судорожно, практически отшатывается от накатившего на неё облегчения.       «Защитился» — эхом отдаётся в голове Элиотта, когда он переводит ошеломлённый взгляд на отца, подходящего к нему. — Лучше иди к Луке, а мы тут всё обсудим. — Говорит он чуть тише, касаясь его плеча ладонью, пока Кларис всё ещё пыталась узнать какие-нибудь подробности о состоянии её сына.       Каждый в этом доме желал помочь ему хоть как-то. В этот вечер они в самом прямом смысле вели себя как сцепленный, прочный, единый организм — семья.       Элиотт смотрит отцу в глаза, но совсем не знает, что ему делать, что ему ответить, потому что он не уверен, что был способен помочь Луке хоть как-то. — Вряд ли он этой ночью уснёт. — Ивон поджимает губы и чуть склоняет голову, надеясь, что Элиотт поймёт, что ему нужно делать. И почему-то именно эта фраза, эта мысль, представление, как если бы Лука сейчас, этой ночью, лежал один и дрожал точно так же, как в его объятиях тридцатью минутами ранее, заставляет его наконец понять, что оставить его сейчас, даже с отцом или матерью, он просто не мог. Ему нужно было видеть, знать, чувствовать, что он в порядке.

***

      Веки Луки уже были немного красными, когда Элиотт вернулся в гостиную. Когда он, замерев на пороге, увидел, как юноша тут же обернулся на звуки его шагов. Где-то внутри Элиотт чувствовал терпкий страх за то, что Лука не простит его. Не простит за то, что он рассказал его матери.       Касаясь неуверенно дверной рамы ладонью, Демори смотрел в его глаза и не мог прочитать в них ни единой эмоции. Впервые в жизни он совсем не мог понять, чего ему ожидать. В эту секунду он совсем не знал, о чём мог думать Лука. Впервые он так боялся этого знания.       Глубокий вздох охватывает его грудь, когда мальчишка неожиданно, как-то неумело поднимается с дивана. Хочется подбежать, подхватить, помочь, обнять, в конце концов, но страх сковывает его тело, заставляя лишь смотреть. Лука подходит к нему, глядя куда-то вниз, и даже лёгкие Элиотта перестают работать, внимая тому, что произойдёт дальше.       Дыхание же Луки, напротив, было глубоким, даже немного шумным. Только взгляд всё так же был опущен.       Лалльман делает ещё полшага, оказываясь к Элиотту практически вплотную. Старший замечает, как дыхание, что он слышит, становится ещё напряжённее, и оттого только сильнее забиваются его мышцы от неведения, от пугающей его так сильно мысли, что Лука на него злился. Буквальным образом ненавидел за то, что Демори позволил Кларис узнать о секрете, который он столько лет умело держал в себе.       Элиотт просто, впервые не имея достаточно сил, чтобы "читать" Луку, совсем не догадывался, что так мальчишка лишь просил его обнять. Подходил ближе и буквальным образом молил, чтобы руки Элиотта вновь его укрыли, согрели.       Но Элиотт не смел и двинуться, поэтому синие, такие измученные глаза наконец поднялись к его лицу, заставляя оцепенеть, хоть и, казалось, даже его сердце и на миг не вздрогнуло с того момента, как Лука поднялся с дивана.       Взгляд Луки вновь опускается, но, спустя пару секунд, опять поднимается к распахнутым, следящим за каждым его движением глазам.       Сухие губы приоткрываются, и Элиотт в этот же момент перехватывает это движение взглядом, чувствуя, как сердце с силой сжимается от страха услышать, что Лука его не простит. Но в этот же момент губы юноши смыкаются, заставляя вернуть внимание к бездонным глазам.       И Демори совсем не знал, не допускал мысли даже о том, как на самом деле его мальчик в этот момент боялся, что Элиотту, после того человека, больше не захочется его обнимать.       Опуская взгляд, сводя почему-то брови, Лука делает шаг в сторону и выходит из гостиной, направляясь к лестнице. Элиотт, испуганный, ничего не понимающий, тут же оборачивается, и лишь спустя пару секунд возвращает силы ослабшим, казалось, приросшим к полу, ногам, чтобы пойти за ним, поднимаясь на второй этаж.       Лука, оказываясь в коридоре, в котором они прошлым утром не могли друг друга отпустить, замедляет шаг невольно, всё ещё надеясь, что его остановят.       И его сердце впервые за этот вечер сжимается так тепло, так сильно, как он любил, когда он ощущает осторожное прикосновение к своей левой руке, заставляющее его обернуться. — Ты не останешься один. — Не особо уверенно говорит Элиотт, сплетая собственные пальцы с его слишком холодной рукой.       Опуская взгляд на их сцепленные ладони, Лука поджимает губы, но старший вновь его отвлекает: — Пойдем ко мне? — Какую бы вину Элиотт ни испытывал, он надеялся, всё ещё верил, что с ним Луке будет спокойнее. И он навсегда запомнит, как неожиданно по его венам растеклось успокоение, когда Лука на этот вопрос кивнул. Помедлил, сжимая его руку в ответ, и вновь несколько раз кивнул.

***

      Вчера они сидели в этой комнате и не было нужно ничего в этом мире кроме рук, так аккуратно и так неуверенно цепляющихся за твою ладонь, и тепла, что они чувствовали, прижимаясь неловко друг к другу плечами. Сейчас же они стояли и молчали, боясь сделать или позволить себе что-то лишнее, неправильное.       Лука боязливо поднимает взгляд на Элиотта, который ни на секунду не отводил от него собственного, взволнованного, и вновь опускает на рукава своей толстовки. Ему давно хочется избавиться от этой одежды, сжечь её, выбросить или, как минимум, постирать. Он замечает свою домашнюю футболку на спинке стула, и его сердце почему-то больно сжимается от тёплого воспоминания и нахождения этой вещи в комнате Элиотта.       Упрямо решив что-то для себя, Лука начал переодеваться как можно быстрее, лишь бы только не дать ему видеть синяки слишком долго. Он стянул с себя толстовку, и Демори, вздыхая тихо, понял, что ему нужно сделать то же самое. Поэтому, опустив взгляд, он сперва снял с себя пиджак, не понимая лишь, почему так болели мышцы его рук. Почему все мышцы его тела вообще так болели.       Успев надеть лишь домашние штаны, он потянулся к футболке, но вздрогнул, услышав наконец его голос: — Не надо. — Элиотт оборачивается, глядя на Луку, взгляд которого был устремлён на футболку. — Не надевай. — Ещё тише говорит младший, сжимая пальцы собственных ладоней нервно. — Пожалуйста. — Заканчивает свою просьбу он, опуская взгляд, и Элиотт чувствует, как всё внутри него сводит от самой очевидной в этом мире мысли о том, что он сделает что угодно, лишь бы Луке было легче. Его сердце колотится от факта, что отсутствие футболки на нём может хоть как-то Луке помочь.       Оказавшись наконец на кровати вдвоём, Элиотт поймал себя на мысли, что никогда прежде не чувствовал себя так растерянно, так беспомощно.       Он прослеживал каждый вздох Луки, смотрел за каждым движением его пальцев, поглаживающих мелкие складки простыни, где-то внутри радуясь тому, что, возможно, разговор с матерью его успокоил.       Он не знал, что сейчас Лука, на самом деле, буквальным образом заставлял себя поверить в реальность происходящего. Не знал, что даже нахождение в этой кровати не спасало его от картинок и мучительных ощущений, всё ещё всплывающих в его голове и отдающихся холодной дрожью во всём теле. Больше всего на свете Лука сейчас хочет, чтобы Элиотт его обнял. Он хочет забыть это всё. Но глядя на эту простыню, упиваясь страхом, что Элиотт попросту не хочет больше его касаться, Лука понимает, что ничерта у него не получается. Sound: Ólafur Arnalds, Arnór Dan — A Stutter       Лалльман продолжает свое незамысловатое занятие, не поднимая взгляда, но через пару минут, Элиотт подмечает, что он начинает давить пальцем на хлопковую ткань с каждым разом только напористее. Сжимая губы сильнее, дыша глубже, Лука начинает царапать простыню и, в конце концов, замирает, с силой смыкая веки, сжимая ладонь в кулак.       С очередным разочарованием в самом себе Элиотт осознаёт, что спокойствие к душе Луки даже на метр не подступилось за этот вечер.       Спустя десяток тяжёлых вздохов, синие глаза неуверенно поднимаются к лицу старшего. Вновь.       И в этот самый миг, видя слёзы, окутавшие такие родные, такие любимые синие радужки, не в силах сдерживаться, Элиотт позволяет себе приподнять ладонь, протягивая её к лицу Луки. Стоит младшему только лишь заметить этот жест, он тут же неожиданно, поджимая плечи, обнимая самого себя руками, утыкается кончиком носа Элиотту в шею. И лишь в этот момент тело Демори наконец наполняет уверенность, позволяющая ему обнять своего мальчика крепко. Обеими руками, прижимая к себе сильнее, чувствуя, как дыхание Луки от этих прикосновений становится чаще, надрывнее. Ощущая, как он скользит губами по его плечу, трётся об него лбом, потирается носом и вновь утыкается губами, вдыхая запах.       Лука не чувствует запаха геля для душа. Он чувствует лишь Его запах.       Единственный, в котором он может найти покой.       Он начал принимать себя и бороться с обществом ещё при поступлении в университет, сказав Артуру, что не будет больше скрывать свою ориентацию после неудачного разрыва с Хлоей. Он считал этот случай знаком. Знаком, говорящим о том, что нужно перестать прятаться.       Он боролся уже так давно и так упрямо, но вновь ощущал опустошение.       Он действительно забыл об этой боли. Все те слова, что он однажды излил на Элиотта, будучи уверенным в тот момент, что он такой же, как и все, жестокий и безразличный, он забыл. Всё те слова и вещи больше не тревожили его по ночам.       Но сегодняшний день позволил животному страху вновь закрасться в его сердце.       Элиотт чувствует, как мальчишка в его руках дрожит, как его буквальным образом колотит, когда он так глубоко дышит, прижимаясь поджатыми губами к коже на изгибе его шеи.       «Прости меня, прости» — кричали объятия старшего, когда он впервые так боялся коснуться его затылка и оттого испытывал такую горькую боль, потому что Лука был ранен.       Он понял точно одно — было ошибкой полагаться лишь на свои силы в вопросе о безопасности Луки. Он понял, какое большое значение имела семья и их поддержка. Он понял, что его одного недостаточно, чтобы быть уверенным в том, что ни один чертов человек не посмеет довести Луку до подобного состояния вновь.       Он всё это понимал, и всё же вместе с этим чувствовал, как отчаянно Лука сейчас к нему прижимался, как искал своё спасение в его объятиях. Хоть Элиотту так упрямо казалось, что он такого доверия не был достоин. — Что мне сделать, Лука... — Шепчет Демори, прижимаясь губами к его макушке, поглаживая ладонью спину, что из раза в раз вздрагивала от того, что лишь в эту секунду, с ним, Лука позволил себе выпустить всю ту боль, что накопилась в нём за этот ужасный день, плача. — Что мне сделать? — Повторяет Элиотт, чувствуя, как влага в собственных глазах смазывала картинку. Он чувствует, как Лука, вздыхая глубоко, прерывисто, упирается ладонями ему в грудь, отстраняясь буквально на несколько сантиметров, чтобы посмотреть ему в лицо.       И сейчас, казалось, их глаза, окутанные пеленой слёз, были одного цвета. Словно бы они действительно были братьями. Даже больше. Словно они были не просто людьми, сведёнными судьбой, а чем-то единым, но когда-то ею же разделённым. — Будь рядом. — Отвечает Лука абсолютно не задумываясь, искренне, желая лишь, чтобы эта просьба воплотилась в жизнь. И Элиотт, сводя брови жалобно, обнимает его так крепко, так ласково и так отчаянно, лишь бы прогнать этими объятиями из его сердца всю боль и занять её место собственными чувствами, в которых Лука точно всегда мог быть уверен.