Ты не можешь

      Двадцатое сентября.       Элиотт.

— Эл, бырей давай! — Не выдерживая, возмущается Янн, глядя на Демори, зависающего у раздачи еды уже минуты три точно. — Да я не могу выбрать: картошку или лапшу? — Он встречается взглядом с другом, выражая в своих глазах искреннюю растерянность и вновь переводит свой взгляд к тарелкам. — Бери оба. — Почти не задумываясь, выдаёт ему ответ Казас. — Ага, — качает Демори головой, — а если кому-то не достанется? — Бро, — Янн вздыхает устало, закрывая на пару секунд глаза, — ты очередь видел? Если будешь тут так стоять, то тут никому еда не достанется.       Элиотт, облизывая губы, оборачивается, окидывает взглядом людей, стоящих позади себя, в опасении встретить ненависть в свою сторону, но сразу же натыкается на понимающие улыбки девушек. Он улыбается им в ответ виновато, коротко и, сгребая мелочь из кармана брюк, таки говорит: — Ты прав, стоит поспешить. — Расплатившись, взяв поднос с наконец выбранной порцией лапши на нём, он вдруг вновь останавливается, когда в его голове промелькивает мысль: остаётся странное ощущение, что с кем-то он минуту назад точно встретился взглядом и, подумав, что мог обидеть этого человека тем, что не поздоровался, обернулся на очередь. — Ну что опять? — Замечая заминку друга, кряхтит Янн, — я жратенькать хочу!       Элиотт скользит взглядом по лицам голодных студентов, но, не встретив ничего примечательного, возвращает его к лицу друга. — Извини, — вновь улыбается он неловко, — показалось, кто-то знакомый был.

***

      Студенческие будни никогда не вызывали в Элиотте бурю эмоций. Да как и школьные. Хотя, признаться, университет давал больше свободы, это радовало. Только было бы ещё на что эту свободу тратить.       Изящно заливая жарящееся на сковороде мясо томатным соусом, Элиотт усмехается самому себе, вспоминая вечеринку-посвящение, прошедшую три дня назад, в пятницу.       Уголки его губ немного приподнимаются, когда в голову возвращаются щебетания Янна по поводу горячих первокурсников. У него не совсем получалось поддерживать тогда с ним разговор, потому как в разы больше чем "горячие первокурсники" его привлекали рисунки, которыми был расписан бар, в котором они находились. А алкоголь, не без которого настроение Казаса было столь приподнятым, на Элиотте не работал. Он просто его не пил.       Начиная с первого курса сказал себе, что возьмёт себя в руки и сократит процент вечеринок в своей жизни, чтобы не приносить лишних тревог отцу. Сработало. И, более того, он был даже этой затее рад — слишком весело оказалось наблюдать за выходками своего друга на тех редких вечеринках, которые Демори всё же посещал. — Вау! — Слышится голос отца в стороне, заставляющий Элиотта обернуться. — Невероятный запах! — Ивон, поставив руки в боки, не успев после работы даже переодеться, сразу последовал за ароматом еды на кухню, совершенно точно ожидая увидеть там своего сына.       Элиотт, улыбаясь в ответ мягко, приподнимает подбородок гордо и возвращает свое внимание плите. — Ей богу, как будто в телешоу готовишь. — Усмехается мужчина и, ослабляя галстук, ставит нагреваться чайник. — В смысле? — С искренним интересом переспрашивает Элиотт, глядя на него. — В белой рубашке. — Кивает Ивон. — Не знаю, я бы сразу всё заляпал.       Элиотт опускает глаза, лишь сейчас осознавая, что не переоделся. Ему было слишком комфортно в таком виде. Он чувствовал себя в нём уверенно, стабильно.       Отец, замечающий последовавшую за его комментарием тишину, смотрит на сына внимательно и, задумываясь, переводит взгляд на согревающийся чайник. — Посмотрим, может, какой-нибудь фильм? — Предпринимает попытку ослабить напряжение он и с радостью замечает, как заинтересованно поднимаются глаза Элиотта, как он встречается с ним взглядом вновь. — Почему бы и нет. — Получая положительный ответ, Ивон замечает улыбку на его лице и расслабляется. Не дожидаясь всё-таки кипения воды, он решает пока отправиться переодеться и, хлопая сына по левому плечу мягко, уходит в сторону своей комнаты.       Элиотт смотрит ему вслед еще несколько минут, прежде чем, собравшись с мыслями, продолжить помешивать кусочки мяса.       Он думает невольно: может и не идти на тренировку сегодня? Всё-таки, это было для него больше прожиганием времени, нежели какой-то определённой целью иметь привлекательное, подтянутое тело. Он в принципе не совсем понимал, какой смысл было за подобным гнаться. Хотя, вспоминая, какими глазами смотрели на него девушки, стоило ему только снять верх или расстегнуть пару пуговиц рубашки, он всё же качает головой, признавая, что что-то в этом всё-таки да было. — Элиотт. — Слышится в коридоре чересчур взволнованный голос отца, вынуждающий обернуться. — Извини. — Говорит мужчина с искренним волнением в голосе, держа в руках мобильный телефон, — планы немного изменились, мне... Нужно будет отъехать на пару часов.       Брови юноши сначала норовят приподняться, но, будучи абсолютно не удивлённым и с детства привыкшим к таким внезапным отъездам отца на работу, Элиотт лишь улыбается, Ивон всё же чувствует — совсем не от души, и кивает. — Всё нормально. — Юноша возвращает свой взгляд к плите. — Можем посмотреть, как вернёшься. — Элиотт замечает повисшее молчание и сохраняющееся присутствие отца на пороге, поэтому вновь поворачивает голову вправо. — Обязательно. — Уверенно кивает Ивон, встречаясь с ним взглядом, и Элиотт, поджимая губы, улыбается хоть и слабо, но в разы искреннее.

***

      Минут через десять в доме уже оставался лишь один человек.       Уменьшив газ до минимума, он, потирая глаза ладонью, поплёлся в гостиную. Дошёл до дивана, взял пульт, врубил канал с каким-то поп или рок радио, он не особо задумывался, и постепенно начал повышать громкость почти до максимума.       Это отвлекало, это заглушало ненужные мысли, если те вдруг пытались подкрасться к его чувствам, которые давно и надёжно были сведены до минимума, как газ на кухне.       Он отворачивается от телевизора устало, отбрасывает пульт на диван и, вновь потирая лицо ладонью, опускается на ковёр. Усаживаясь, он медленно окидывает слишком большую для одного человека комнату взглядом и поджимает губы, прежде чем лечь на спину.       Музыка бьёт по вискам, а глаза усердно пытаются что-то найти в однотонном гладком потолке. Пальцы сами по себе теребят ворс ковра и Элиотт задумывается невольно, стоило ли им всё-таки завести собаку? Да и было ли дело в собаке?       Он чертыхается, понимая, что ненужные размышления вновь постепенно начинают заполнять его голову. Поэтому, поднимаясь с пола, он, заглядывая на кухню, убеждаясь, что блюду еще готовиться и готовиться, накидывая в прихожей на себя пальто, отправляется к выходу из дома с твёрдым намерением покурить.       Три года они тут уже живут, а всё так же холодно.       Как бы он не хотел об этом думать, но здесь ему тоже было одиноко. Пустые комнаты, коридоры, включённая постоянно на телевизоре музыка, лишь бы этот дом не стал таким же, каким стал его старый, когда родители развелись, а вечера не превратились вновь в те жалкие попытки найти хоть что-то, кроме себя одного в своей комнате.       Переезд пошёл на пользу. Возможностей в Париже было больше, улица, на которой они жили, была красивее его родной улицы, Сена привлекала к себе не меньше, чем река, у которой он жил всё детство, но на душе было всё так же пусто и тоскливо.       Телефон в кармане брюк коротко вибрирует и Элиотт, затягиваясь никотином, замечая перед собой падающие капли, видимо, начинающегося дождя, не особо спеша его достаёт.       На экране высвечивается заявка в друзья и прикреплённое к ней сообщение:       Хлоя Жансон:       Здорово пообщались в пятницу! 😁       Элиотт, отводя сигарету от губ, выпуская небольшое облако дыма, щурится, вглядываясь в миниатюру фотографии, не торопясь её открывать. Глаза пробегаются вновь по имени в иконке заявки и он, наконец вспоминая их диалог, приподнимая брови, усмехается.       Глаза поднимаются к темнеющему от капель тротуару, когда он, принимая заявку, но не спеша отвечать на сообщение, убирает телефон в карман.       Он наблюдает за усиливающимся дождём, радуясь крыше над собой, и смутно вспоминает, что успел сказать в тот вечер этой девушке, когда та, будучи наверное столь же редкой, не пьяной, как и он, персоной в этом месте, смогла отвлечь его от разглядывания граффити.       Вряд ли он сказал ей что-то дельное или слишком личное, но Элиотт помнит, что ему было действительно "здорово" с ней общаться. Не напряжно.       Может, людям действительно нужны люди?       Сердце неожиданно больно сводит и Элиотт хмурится, затягиваясь сильнее, вынуждая сигарету обуглиться уже почти до половины. Может, люди друг другу и были нужны, но Элиотт это выражение слабо понимал, потому что несмотря на все связи, которые у него были за время его "бурной молодости", ничего даже слабо напоминающее "любовь", он не испытывал.       Он вновь устало потирает лицо ладонью, осознавая, что опять, черт возьми, позволял себе думать.       С излишним напором он тушит сигарету о немного намокшую от ливня пепельницу и тяжело выдыхает, понимая, что, как ни старался, вновь попал в собственную ловушку, в которой даже сигареты не помогали — чувства.       Глухая пустота в груди, невнятная тоска, и непонятно, почему она всегда чувствается лишь под рёбрами. Где-то в сердце. Почему эта пустая боль не ощущается во всём теле? Почему лишь там, в груди? Почему этого заполненного тьмой куска тела достаточно, чтобы чувствовать себя столь бессильно?       Элиотт сжимает крепче челюсти, без интереса вглядываясь в укрытый пеленой дождя двор их дома. Он почти перестал пытаться думать о том, как избавиться от этой пустоты, как наконец прогнать это ноющее чувство.       Он почти унял весь этот дурацкий и ненужный поток мыслей, заставив себя, зарывшись устало в волосы левой рукой, развернуться к двери, вернуться в дом и доготовить блюдо, которое, он надеялся, они попробуют этим вечером вместе с отцом.

***

      Двадцатое сентября.       Лука.

      Идеальный.       Этот чертов парень, затормозивший всю очередь, был идеальным.       Хотелось просто на него смотреть.       Парень, стоящий на расстоянии в человека четыре оборачивается, и сердце мальчишки, не спешащего опускать свой взгляд, отчего-то сжимается. Наверное, он всё-таки слишком открыто пялился. Но было как-то всё равно. Он имел право на этого человека даже наехать за такую задержку, так что...       Незнакомец, выбрав порцию, наконец уходит, очередь продвигается чуть дальше, но взгляд Луки всё ещё невольно следует за ним.       Он интересный. И странный.       Идеальный парень в белой рубашке замирает, поворачивает в его сторону голову, и Лука хмурит брови невольно, но отворачиваться не спешит. Слишком любопытно. Лалльман видит, как скользят глаза, цвет которых он не был способен распознать на таком расстоянии, по очереди людей и...       Обзор загораживает Артур. — Ты тут что, лагерь разбил? — Лука хлопает ресницами, пытаясь сфокусировать свой взгляд на его лице. — У меня там вся картошечка уже остыла! — Без единой ноты наигранности возмущается парень, потому что Лука знал, насколько редки были дни, когда давали картошку, и как Артур эту самую картошку обожал. — Да это всё... — Хочет Лалльман уже кивнуть другу за спину, постепенно продвигаясь вместе с ним в очереди, но, заглядывая за его плечо, замолкает.       Тот самый виновник его задержки уже сидит за столиком с каким-то не менее незнакомым Луке парнем, и, слушая его рассказы, едва заметно улыбается.       Лука, делая в очереди ещё один неуверенный шаг вперёд, щурится, чувствуя невольно, как немного забиваются мышцы, не обращая внимания на то, что Артур, стоящий рядом с ним, всё ещё ожидает ответа. — Чего подвис? — Оглядываясь, пытаясь найти причину его заминки, спрашивает Артур.       А Лука бы сам хотел знать вот это "чего". Ведь даже если бы он захотел, он не смог бы объяснить это странное чувство.       Это пустота, почти родная и такая знакомая, которая неожиданно заполняется лёгкой дымкой. Туманом.       Туманом, предвещающим перемены, заставляющим обратить внимание на этого человека и невольно задуматься:       «Интересно, смогли ли бы мы в какой-нибудь из вселенных стать лучшими друзьями?». «Мы такие разные». «Да ну, мне не нужны такие собранные люди в жизни».       «А я не нужен в жизни таких людей».       И он отворачивается. Как раз доходит до тарелок, без особых раздумий выбирает и не лапшу, и не картошку, а два бутерброда с ветчиной, потому что лишь в них он в этой столовой никогда не сомневался, кладёт их на поднос и уходит вместе с другом к их любимому столику, стоящему совсем в другой стороне, практически сразу забывая об этом внезапном потоке мыслей.

***

      Лука, съевший уже почти половину своего обеда, фыркает, когда видит за соседним столом милующуюся парочку. — Ты бы хотя бы попытался скрыть свою неприязнь. — Усмехается блондин. — Нет, ну а чего они посреди столовки сосутся? — Даже не пытаясь сдержать перед своим другом возмущение, оборачивается Лука украдкой. — Да ты просто завидуешь. — Склоняясь чуть-чуть вперёд, успев доесть свой обед, утверждает Артур. — Чего? — Морщится Лука, поворачиваясь, как раз успев проглотить перед этим обвинением пережёванный кусок бутерброда. — Ох, нет, — Артур наклоняется к столу сильнее, — только не говори, что он тебе нравится? — В его голосе, когда он кивает в сторону парня, которого с таким рвением пробует на вкус блондинка, в самом деле звучит надежда, ибо он действительно волновался за личную жизнь друга. — Чего? — Ещё сильнее морщась, переспрашивает Лука. — А, ладно, — Артур безнадёжно опускает голову, — ничего. — Отклоняется вновь к спинке стула, отмахиваясь ладонью. — Я спокойно подожду ещё пару лет, пока ты сам ко мне не придешь со словами, что в кого-то втюрился. — Они встречаются взглядом, обмениваясь взаимной внимательностью и острым желанием друг друга подколоть. — Да, кажется, я просто не создан для любви. — Дёргает плечами Лалльман беззаботно, возвращая внимание к своему драгоценному бутерброду, не вкладывая в это признание особой печали, но и произнося его не без причины. — Не неси пургу. — Бруссар даже не пытается задуматься об очередном таком высказывании Луки. — Ты так говоришь, потому что не состоишь в отношениях и у тебя была пара неудач? — Лука щурится, поднимая взгляд к другу на «паре неудач». — Привет, моя жизнь одна сплошная неудача — я шесть лет как влюблён в друга детства-натурала. — Проговаривает артистично Артур, ожидая реакции, на что Лука поджимает губы, опуская взгляд, и, не сдерживаясь, всё-таки усмехается. — Твоя взяла.       Артур улыбается вместе с ним, но, замечая, сколь понуро Лука жуёт свой бутерброд, глядя куда-то в сторону, становится серьёзнее. — Всё будет, Лу. — Он толкает его коленом, заставляя повернуться. — Всё будет. — Говорит он, встречаясь с ним глазами. — Ага. — Не особо весело или воодушевившись отвечает Лалльман, опуская взгляд к своему подносу, лишь отдалённо чувствуя небольшую тяжесть в груди от этого разговора.

***

      Театра, который обычно наиотличнейшим образом отвлекал от дурных мыслей и настроения, как на зло в этот день не было. Абсолютно с пустой и уставшей после университета головой Лука поднимался в не особо большом и хорошо освещённом лифте на свой четвёртый этаж, уже около минуты глядя куда-то в одну единственную точку на полу.       Лифт не без лёгкой тряски останавливается, и Лука таки поднимает голову, когда двери перед ним открываются.       Проходит по лестничной площадке, останавливается у своей двери, проворачивает ключ. Оказываясь в квартире, почти сразу он садится на корточки, потому как его тут же с довольным, коротким тявканьем встречает собака. — Да, да, скучала? — Проговаривает он довольной интонацией, теребя её макушку, — Так и думал. — Улыбается он ей и, поднимая голову, окидывая взглядом стоящую в стороне обувь, тяжко выдыхает, осознавая, что матери дома ещё нет.       Скидывает с плеча рюкзак, снимает куртку, плетётся на кухню и закусывает внутреннюю сторону щеки, оглядывая плиту и забытую им, непомытую пустую сковородку.       Он выдыхает вновь тяжко и, опускаясь на табуретку, достаёт из кармана джинс телефон. Минут пять он бездумно листает ленту новостей, мысленно пытаясь решить, чем ему заняться дальше или как набраться сил, чтобы приготовить себе еду.       Замок щёлкает, Джой моментально убегает в прихожую, а Лука с интересом поднимает взгляд. — Лу, ты уже дома? — Слышится голос матери, по всей видимости заметившей его кроссовки, и Лалльман почти сразу блокирует телефон. — А то. — Говорит он весело, ожидая, когда она переобуется в тапки и выглянет из-за стены, — тебя вот поджидаю. — Он улыбается, когда на пороге наконец появляется Кларис, улыбающаяся в ответ и какая-то как будто... Спешащая. — Ох, извини. — Говорит она искренне, глядя на почти пустую плиту. — Я думала, успею приготовить ужин до твоего прихода и... — Всё нормально. — Опережает её он, поднимаясь с табуретки. — Я уже большой мальчик, сам чего-нибудь нам приготовлю. — Женщина поджимает губы, когда он подходит к ней с уверенным видом.       Лука останавливается, оглядываясь на плиту, и, поворачиваясь, неожиданно чмокает её в щеку, прежде чем направиться к ванной комнате, чтобы помыть руки. — Ох, и Лука, — Кларис, облегчённая, всё ещё улыбается от последнего действия её сына. — Мне нужно будет в скором времени отъехать. — Лалльман замирает, касаясь выключателя пальцами и, освещённый лампой ванной комнаты, оборачивается. — На встречу. — Заканчивает она, и мальчишка щурится. — Свидание? — Выдаёт внезапно Лука, заставляя глаза Кларис округлиться. — Как ты... — Выдыхает она изумлённо, и Лалльман, гордо приподняв подбородок, дёргает бровями. — Ты меня недооцениваешь. — Но... — Она замолкает, потому как совсем не ожидала подобного разговора здесь и сейчас, банально даже представить не могла, как отреагирует на это её сын.       А Лука давно заметил в ней изменения. Заметил, что, пусть она и отсутствовала дома чаще, но всё же, возвращаясь, была необычайно довольна. Даже... Счастлива?        Обычно он молча за этим наблюдал, где-то в глубине души затаив надежду на то, что что-то в её жизни изменилось. Или что, возможно, кто-то в её жизни появился. Кто-то, благодаря кому она улыбалась чаще. — Всё в порядке. Хорошего вечера. — Кивает он, склоняя голову к стене. — Потом мне подробнее расскажешь. — Он улыбается ободряюще, надеясь, что мать от этого расслабится. И она действительно расслабляется. Кивает, улыбается в ответ и расслабляется.       Оставшись в квартире наедине с собой и своей четвероногой подругой, Лука, недолго думая, отправился в гостиную. Он всё же не нашёл в себе силы заняться ужином, поэтому, благодаря собственный организм за то, что тот не выл, и то, как надолго ему хватало университетских бутербродов, оказавшись в комнате, тут же начал стягивать с дивана на пол плед.       Ковёр был жестковат, чтобы на нём валяться.       Мама часто на Луку за вот такие полежанки на полу ругается. Мол, отморозит себе что-нибудь, почему нельзя на диване улечься?       Но на диван нельзя брать Джой.       Получается какое-то отсутствие компромисса, из-за которого он вновь расстилает плед на полу, задумываясь о том, что не помешало бы им купить и второй. Чтобы он мог улечься с собакой и завернуться в два слоя, как какая-то шаверма.       Лука любит пледы. Они внушают уют.       Он лежит на боку, лицом к окну и неторопливо перебирает пальцами шерстку своей собаки, улёгшейся в нечто наподобие клубка.       Одиноко ли ему? Лука не думает об этом. Даже не пытается. Улыбается едва заметно, когда Джой зевает и всё так же продолжает её гладить, подперев голову левой ладонью.       В подъезде кто-то громко хлопает дверью, и Лалльман заранее предугадывает следующие за этим события: Джой дёргается и, прыгая на хозяина, вынуждая его прокряхтеть — всё-таки шесть килограмм не были для Луки пушинкой, убегает в сторону входной двери, оставляя его в одиночестве.       Лалльман выдыхает устало, переворачиваясь на спину.       Он вспоминает уход матери и поджимает губы невольно. Каков процент вероятности, что это что-то серьёзное? Захочет ли она познакомить его с этим человеком? Будет ли всё достаточно серьёзно, чтобы она захотела? Лука надеется, что будет.       В голове вновь невольно всплывает их с Артуром разговор и Лука хмурится, поджимает недовольно губы и вновь переворачивается на бок, лицом к окну.       Ему не нужны отношения. Он не знает их плюсов. Не понимает, что хорошего и действительно приятного они могут принести. Да, он рад, если в жизни матери что-то наладится в подобном плане, но, вспоминая своего последнего бойфренда, Лука хмурится ещё сильнее, увереннее закрепляя в себе мысль о том, что и одному, в общем-то, ему не так уж и плохо живётся.       Он боится отношений. Он боится людей.       Джой всё не возвращается, и Лука, натягивая на себя край пледа, смотрит из под полуопущенных век на тёмный ковёр и задумывается невольно вновь о том, чего бы он вообще хотел.       Перед глазами встаёт сегодняшний заинтересовавший его парень, но Лалльман, усмехаясь с самого себя, быстро прогоняет его образ из своей головы.       По подоконнику начинают стучать капли дождя и Лука рефлекторно поднимает взгляд к источнику шума.       Становится неожиданно тоскливо, когда он осознаёт всю суть своего положения: лежит на полу, не может найти себе место, не может набраться сил, чтобы приготовить ужин, не может даже голову нормальными, серьёзными вещами занять, проматывая из раза в раз одни и те же бесполезные мысли.       Он вновь хмурится, разозлив самого себя, и закрывает глаза, стараясь задуматься о чём-то поважнее. Например, о сюжете их грядущего спектакля о художнике, репетиции которого они лишь недавно начали ставить.       Sound: Max Richter — Interior Horses       И всё же, как он ни старается сохранять невозмутимость и безразличие, где-то внутри него остаётся тот лёгкий, неосознанный поток тумана, обвивающего сердце, угрожающего сжать его крепче, как только он встретится с тем странным парнем из столовой вновь.       И Лука, лежащий на полу, Лука, теребящий шерсть вернувшейся к нему собаки, ещё не знает, что, когда откроется дверь его нового дома, начнётся отсчет.       Отсчет до того момента, пока он не признает, что те самые различия, которые его пугали, которые отталкивали, окажутся его лекарством. Они станут его спасением и покоем.       Покой в Элиотте. Покой в любви к нему.

***

— Лука. — Слышится тёплый, согревающий сквозь сон голос. — Лу, — Мягкий шепот и не менее мягкое прикосновение пальцев к волосам. — Лулу-у. — Тянет игриво, но всё так же шепотом Элиотт. — Дурак. — Бормочет хрипло Лалльман, разлепляя свои ресницы, различая, что сводный брат сидит перед ним у дивана на корточках. — Сидишь со мной, как будто меня на войне ранили. — Бормочет младший, потираясь сонно щекой о подушку, на что Элиотт усмехается, приподнимаясь с пола. На самом деле этот маленький дьявол перспективе воспользоваться градусником долго не сопротивлялся — 37,8°. — Молоко с мёдом и таблетки ждут тебя на кухне. — Довольный собой, всё ещё отходящий от приятного разговора с Кларис Элиотт усаживается на край дивана. — Я всегда знал, что любовь делает людей уязвимыми. — Бурчит Лалльман, приподнимаясь, пытаясь принять сидячее положение как-то неумело, чувствуя боль в мышцах. — О, ты мне сейчас опять признался? — Воодушевлённо спрашивает Демори, но, получая в ответ лишь недовольную мину Луки, сдаётся, усмехаясь. — Ничего, выздоровеешь. — Элиотт с упоением наблюдает, как он потирает глаза тыльной стороной правой ладони. — Это ты мне стресс устроил. — Наконец прогнав более ли менее с себя сон, возмущается Лалльман, глядя прямо ему в глаза своими, всё ещё слипающимися. — Я? Стресс? — Смеётся Элиотт, не замечая даже, как сам кладёт руку у его левого бедра. — Да, — бубнит Лука, опуская взгляд на эту самую руку, лишь сейчас обращая внимание на то, что его ноги укрыты бордовым пледом, — своим появлением в моей жизни.       Комната неожиданно наполняется тишиной. Тишиной, в которой синие глаза с каким-то острым вниманием, скрытым удовольствием всматриваются в руку, лежащую на нём, а серо-голубые пытаются распознать оттенки настроения на лице Луки. — Я так счастлив, что ты появился в моей жизни. — Переворачивая слова младшего, чересчур тихо и серьёзно, чтобы это было шуткой, признаётся Элиотт, замечая, как поджимаются губы Луки от этих слов.       Спустя пару секунд Демори неожиданно чувствует прикосновение и, опуская взгляд, замечает, как младший накрывает его ладонь своей, сжимая несильно. Лука никогда бы, наверное, не смог, как он, вот так просто произнести подобные слова. Но ему так хочется. Так хочется ему ответить тем же, потому что это правда.       Уголки губ Элиотта приподнимаются, а глаза вновь цепляются за черты образа Луки, делающие его в эту минуту таким сонным, таким мягким, таким растрёпанным. — Я никогда не думал, что могу справиться с... — Мальчишка не договаривает и Элиотт немного склоняет к нему голову, показывая, что ему интересно то, что он хочет сказать, потому что он чувствовал по его тихому, хриплому голосу, что то, что он пытается произнести — далеко не бытовая фраза, потому что всё, что говорит Лука — для Элиотта по-особенному важно. — Ну знаешь, когда ты один и... — Лалльман невольно поглаживает костяшки его ладони своими пальцами, и на секунду не отрывая от них взгляда. — Я не думал, что однажды смогу избавиться от этой... — Он дёргает плечами, отводя взгляд к стене, словно всё еще пытаясь подобрать верное слово, найти его в своей голове или даже просто набраться смелости, или даже честности, чтобы произнести его вслух. — Тоски, — Говорит он и встречается с Элиоттом взглядом на секунду, но тут же опускает его обратно к руке. — Одиночества, я не знаю. — Проговаривает он быстро, мотая едва заметно головой. — Даже не пытался. Если честно. — А Элиотту эти слова были так знакомы, настолько даже были для его разума по больному надоевшими, что он, накрывая шею мальчишки левой ладонью, невольно склоняет голову, прижимаясь к его лбу. — Я тоже. — Говорит он коротко, тихо и Лука тут же поднимает к нему свой внимательный взгляд. — Так что, ты, может, и не можешь. — Он улыбается, не задумываясь об устроенном им каламбуре, отстраняясь чуть-чуть, замечая, с каким интересом Лука смотрит ему в глаза. — Зато... — Элиотт облизывает свои губы, прежде чем с таким удовольствием и каким-то даже нетерпением произнести: — Мы — можем. — Он дёргает бровями и почти сразу замечает, как Лука закатывает глаза. — Законченный романтик. — Фыркает младший, опуская быстро свой взгляд. — И ты любишь меня. — Элиотт склоняет голову немного влево, улыбаясь, надеясь, что Лука на него посмотрит. И он смотрит. Поджимает губы, отводит опять взгляд к стене, опускает его на их сцепленные руки и бормочет спустя ещё секунд десять ожидания: — Люблю.       И Элиотт улыбается широко, так по-детски и искренне, что Лука не может не поднять к нему глаза. — Лука, — он вновь прижимается к нему лбом, — мы можем держаться за руки. — Он освобождает свою правую ладонь из под его, но, спустя секунду, уже переплетает её пальцы с пальцами Луки. — Можем обнимать друг друга. — Лука смыкает ресницы, пропитываясь этими ощущениями, этими словами. — В пределах разумного, конечно. — Отшучивается Элиотт, и Лалльман выдыхает в усмешке. — Смотреть вместе фильмы, ходить на свидания. — Продолжает перечислять удивительные факты, в которые сам только-только начинал верить. — И всегда говорить правду. — Говорит он уже чуть тише, замечая, как Лука открывает глаза. — Они всё знают. И они не против. — Почти шепотом. Шепотом и такой нежностью в прикосновениях, что солёные слёзы вновь подступают к Луке, вынуждая опустить свой взгляд и поджать сильнее губы. — Ты такой эмоциональный. — Усмехается Элиотт, поглаживая большим пальцем левой руки его шею. — Это температура. — Бурчит Лалльман, отворачивая голову в сторону. — Конечно, температура. — Вновь усмехается Элиотт тепло, уютно, касаясь левой ладонью уже его подбородка, абсолютно мягко и без какого-либо сопротивления поворачивая его к себе.       Лалльман шмыгает, оставаясь при этом таким до боли серьёзным, что Элиотт не может от этого контраста с покрасневшим носом, щеками и опустившимся на его губы взглядом не улыбаться.       Он гладит его по щеке, подмечая, насколько тёплой она всё-таки была и с упоением замечает, как Лука едва заметно наклоняется, как он тянется к нему.       И Элиотт помогает — наклоняется совсем немного в ответ и позволяет их губам спустя несколько секунд соприкоснуться, позволяет себе Луку поцеловать мягко и, когда чувствует неуверенное прикосновение пальцев к своей шее, чуть напористее.       С шумным выдохом он отстраняется спустя сколько-то мгновений, осознавая, что слишком в этот вечер эмоционален, чтобы позволить этому поцелую здесь и сейчас, с таким заморенным и сонным, всё-таки простуженным Лукой, продолжиться.       Они всё ещё касаются ладоней и шей друг друга, опаляя губы тёплым дыханием. — Ты такой горячий. — Совсем даже и не комплимент, скорее пародию на фразочки Луки о том, что Элиотт обогреватель, шепчет старший, заставляя младшего усмехнуться. — Почти такой же, как ты? — Лука отклоняет назад голову, глядя на Элиотта из под полуопущенных ресниц, и Демори усмехается тут же, отвечая: — Спасибо за лестную оценку. — Он целует его вновь коротко в губы, зарываясь пальцами чуть сильнее в мягкие волосы на затылке, и прижимается к его лбу своим.       И Лука, закрывая глаза, чувствует, точно знает, что Элиотт улыбается. Улыбается, и Лука в эту секунду, в эти их совместные минуты, невероятно счастлив. И он надеется, верит — гораздо больше, чем раньше, что у их счастья ещё будут не секунды, и даже не минуты. Будут годы, наполненные чувствами, вероятнее всего, сотнями подколов, волнениями и тысячами объятий.       Какова была вероятность, что это был конец их страхов? Что они не встретят трудностей или жестоких людей в своей жизни? Какова была вероятность, что они не встретят осуждения? Какова вероятность, что в этом мире однажды не останется и одного человека, который счел бы их ненормальными?       Нулевая.       Но с Элиоттом Луке было плевать на эту вероятность.       С Элиоттом он впервые немножечко поверил в такую странную, банальную, но чертовски сильно отвергавшуюся им многие годы мысль о том, что пусть жизнь и подбрасывала ему постоянно те ещё подставы и совсем не детские ловушки, но, возможно, он на маленькую секунду, сидя на этом диване, в этой тёплой комнате, но главное, в объятиях этого чертовски тёплого и до безумия для этого мира идеального человека, допускал мысль о том, что жизнь никогда не пыталась его сломать. Что она, как и говорил Элиотт тогда на кухне, всего лишь хотела сделать его сильнее.        Хотела, чтобы у него было достаточно сил для того, чтобы пройти этот чертов путь, почти сломаться, но всё же найти этого человека.       Найти его и, пусть и не без сомнений, не без страха, но попробовать побороться с ним за своё счастье.