Endless Forever

MINO — FEAR (FEAT. TAEYANG)

— Ты не мог другое пиво купить? У меня от этого такое чувство, будто по моим кишкам быки скачут, — Хёк делает глоток, морщится, и ставит банку на стол. — Сойдёт. Хули ты разверещался? Последние деньги потратил, чтобы набухаться с тобой сегодня. Рассказывай, из-за чего у тебя истерика, — Джено достаёт сигарету из пачки и протягивает её другу. Судя по тому, как тот позвонил ему в слезах около часа назад, сигарета сейчас как раз кстати. Надо было вообще ещё одну пачку купить. — Ну, я поступил. Почти, — парень ещё отходит от нервного срыва, он не знает, как вообще рассказать Джено всё, что произошло часом ранее. — Стой. Ты же не получил грант. Ещё неделю назад ведь в рыданиях ко мне завалился. Я немного запутался, — брюнет делает глоток и тоже морщится так, будто съел дольку лимона вместе с кожурой. Пиво действительно дрянь. Но все здесь прекрасно понимают, что после пары банок будет всё равно на вкус. — На платное. Помнишь те деньги, которые мне бабка подарила? Ну, которые сейчас у меня на счету лежат. Мать узнала о них и решила засунуть меня в эту дыру. Во-первых, я лишаюсь денег, на которые у меня были планы. А во-вторых, я не хочу учиться там. Если бы с грантом, то ещё нормально. Но платить за эту хуйню — это уже слишком, — Хёк опускает взгляд, а его глаза снова наполняются слезами. Стадия осознания. — Бля, я всё ещё не понимаю. Ты же сам хотел туда. У тебя и вариантов других не было. Так в чём проблема? — Джено недоумевает, почему Донхёк устроил истерику. Он ведь сам весь год говорил, что планирует поступать туда. Да, на грант не прошёл, в чём, собственно, сам и виноват. А теперь, когда у него появилась возможность, он ебало кривит. В кого он такой непостоянный? — Джено, ты дебил? Я же сказал, что платить за это говно, уже перебор. Это блять филиал какой-то хуйни, который находится в соседнем городе, что ничем от этого не отличается. В селе, которое отсюда в сорока километрах. Да и тем более платить нужно миллион вон в семестр. Ладно, сейчас они у меня их заберут со счёта. А что я во втором семестре делать буду? Ты думаешь они найдут деньги? Да отец ёбнется, когда узнает. У них нет денег учить меня, это мать просто как обычно с нихуя решения принимает, не думая о последствиях. Ты же знаешь прекрасно, что она мне наобещает всего, а потом как обычно сольётся, оставив меня одного расхлёбывать все проблемы. Я отучусь семестр, ну, может, первый курс окончу. А дальше что? Это просто два миллиона вон впустую. Я бы лучше работать пошёл. Тем более отец ещё не знает о её ахуенной идее. Она сообщит ему уже по факту. — Ладно. Теперь я понял. И правда дичь. Так... и что делать будешь? — Джено теперь допёр, почему Хёк настолько подавлен. — Да нихуя. Завтра с матерью едем в этот универ или что это вообще. Подписывать документы и отдавать деньги. Я ебал всё это. Ладно, давай отвлечёмся, не хочу больше об этом, — рыжий залпом допивает всё пиво и его разум улетает куда-то в другую вселенную, на что он и рассчитывал в принципе. Нужно просто залить себя всего и сразу да побольше, чтобы вообще ни о чём не думать. Именно такой способ решения проблем он выбирает последние пару лет. Не помогает и легче не становится, но а что ещё поделать?       Джено смотрит на друга и понимает, что ему нужна поддержка. Он вспоминает, в каком шоке он был, когда узнал, что Хёк очень плохо сдал экзамены. И причина этому, как говорил сам рыжий: «Мне лень было всю эту хуйню писать». За два года его лучший друг многое пережил: первую любовь, первое расставание, первую бутылку водки, первую сигарету, глубокую депрессию, таблетки, попытки суицида. Сейчас он в порядке (вроде как). Но он по-прежнему остаётся чересчур ранимым, в какой-то степени агрессивным и очень нестабильным. Буквально несколько минут назад он был в истерике, а сейчас смотрит какой-то видос на телефоне, ест чипсы, запивая пивом, и весело смеётся, часто моргая опухшими и покрасневшими от слёз глазами. Джено всегда поражался живучести этого парня. Ведь сколько раз уже его выгоняли из дома, сколько раз он пытался умереть, сколько всего он выслушивал и переживал дома от родителей, сколько раз его избивал отец, — он всё равно продолжал улыбаться. Бывало так, что он смеялся, а в следующую секунду начинал реветь, прикрывая лицо трясущимися руками. В такие моменты, будто срывало шлюз, и бурный поток невысказанных слов и скрытых эмоций выливался наружу. Ли Джено безумно ценил своего лучшего друга, знал его больше всех остальных и прекрасно понимал, какой к нему нужен подход. Понимал, что ему лень было писать экзамен, потому что он за эти два года полностью выгорел, живя в семье идиотов. Хёк, кажется, уже просто перестал осознавать, что он живой человек, который имеет право сам что-то решать. Но кто знает, что на самом деле происходит в его уставшей голове? — А сам чего хочешь-то? Я уже запутался, — Джено спрашивает, даже не поворачиваясь к рыжему. — Тупой вопрос, — неаккуратно делает ещё один глоток, откладывает телефон в сторону, откидывается полностью на спинку старого дивана и перемещает взгляд на потолок, продолжая. — Свалить отсюда хочу подальше. Эта дыра и эти люди отняли у меня всё, что я когда-либо любил. И была бы моя воля, я бы взорвал этот чёртов посёлок к хуям собачьим. И уехал. Хочу увидеть Сеул для начала, а потом Токио, Лондон, Джакарта — что угодно. — Красиво. А потянешь ли? — брюнет уже поворачивается к Ли, который начинает смеяться ни с чего. — Снова тупой вопрос. Это же я, — улыбается. И ничего лишнего. Улыбка измученного человека, потерявшего надежду. А в глазах горит тусклый огонёк, оставшийся от того неистового пламени, которое у него было когда-то давно. И как разжечь его обратно?       В этот вечер друзья напиваются, пьяные шатаются по улицам в поисках выпивки, говорят о любви; снова Джено слушает о космосе и досягаемости каждой мысли, способной прийти человеку в голову. О реальности, четвёртом измерении, бесконечности, звёздах, морских глубинах и, конечно же, о демократии. Пьяный Донхёк мог бы охарактеризовать себя одной фразой: надо заткнуться, но я, пожалуй, продолжу. Нескончаемый поток идей, мнений и суждений проходят путь из пустоты в реальность — в голову Джено, который уже давно ничего не соображает и пытается пьяной хваткой зацепить хоть какие-то отрывки из того, что несёт Хёк. И действительно все слова, которые произносит он с придыханием, возникают из пустоты, ведь неизвестно, откуда это всё приходит в его рыжую голову. Сейчас он говорит о том, что хотел бы уехать в Тибет и стать отшельником, а через минуту выдаст, что хочет пентхаус в Нью-Йорке. И никто никогда не поймёт, чего он хочет на самом деле. На это способен только Джено. Иногда.       Парни около четырёх утра расходятся по домам, не думая о трудностях завтрашнего дня. А Донхёку стоило бы подумать. Но сил у него, честно, нет.

***

      После подписания документов и перевода денег за первый семестр Хёк решает остаться в городе, отправив мать домой на автобусе. Парень покупает себе любимое пиво и просто сидит на скамейке, обдумывая произошедшее. Ну, он теперь студент. Херового универа, в херовом городе. Через пару недель ему уже нужно будет переезжать сюда и... учиться, жить, учиться жить. Хёк потихоньку начинает думать, что не всё так уж плохо. Как минимум он будет находиться далеко от своей чокнутой семейки. Но не так далеко, как хотелось бы. И всё же... ситуация по-прежнему кажется слишком плачевной. Всё, что ни делается — всё к лучшему. Какая же это бредовая мысль по мнению Донхёка. Неужели все страдания, через которые он прошёл были к лучшему? Почему он не родился в нормальной семье, где никто не бухает, никто не осуждает и не насмехается над любым, даже самым крохотным и нелепым полётом мысли ребёнка? Ведь каждое его слово, каждое действие осуждалось и обсуждалось в семье.

Идиот. Дебил. Как можно быть таким тупым? Хватит нести бред. Когда ты станешь нормальным человеком?

      Из-за этих самых слов, которые однажды вероломно проникли в его голову и остались там жить, он чувствует себя мерзко. Неуверенность, непонятно откуда взявшаяся жалость к себе, пессимизм и медленно, но верно набирающая силу ненависть. Он понимает, что это просто слова. Звуки, буквы. Но они настолько сильно его изуродовали, что он уже никогда в жизни не сможет избавиться от этих непрошенных гостей в своей голове, которые посеяли семена раздора Донхёка с самим собой и собственным я. И хотя им не удалось потушить маленький огонёк надежды на то, что он сможет снова стать таким, каким был в четырнадцать, Хёк всё же понимал, что его ждёт долгий путь к точке возврата. Где он снова сможет заставить себя работать круглые сутки ради своего светлого будущего, в которое он когда-то был безумно влюблён. Стоп. Точно! Любовь.       Сидя на скамейке под палящим солнцем, с давно нагревшимся пивом, он внезапно понял одну простую вещь. Любовь — двигатель жизни. Нет, далеко не любовь к человеку (она уничтожает). Но любовь к жизни, к каждому её мгновению, к делу и, безусловно, к самому себе. У него не осталось ничего из этого. Всю любовь, которой парень был переполнен, вытеснили обидные слова от дорогих людей. И страх, который эти самые слова породили. Страх говорить о своих мечтах, мыслях; страх делать то, что нравится и хочется; страх просто быть собой. Ведь внезапно стало тошно видеть себя зеркале: я урод, я никому никогда не понравлюсь, ведь мать сказала, что смуглая кожа — это уродство. Парень давно перестал озвучивать свои мысли: вдруг все подумают, что я ебанутый, как меня называл отец. И более того сам начал считать, что его голова забита бредом, а не нужными вещами, как говорила бабушка. Только по-пьяни Донхёк мог сказать Джено абсолютно всё, любую ерунду, не боясь быть осуждённым. И как теперь снова полюбить себя? Как понять, что в нём нет ничего неправильного? Как заставить семью понять, что их ребёнок не урод, а такой, какой есть? И ведь не верится, даже представить невозможно, что может быть иначе, чем сейчас. А от воспоминаний о всепоглощающем пламени любви ко всему в юности почти ничего не осталось, хотя прошло чуть больше двух лет.       Последнее время всё чаще и чаще Хёк смотрит фильмы, сериалы, клипы (нет, читать он не любит), каждый раз рыдая, когда главный герой сталкивается с теми же жизненными трудностями, что и он сам. В такие моменты парень хочет переместиться в экран, поговорить с этим человеком, сказать ему: «чувак, ты всё сможешь, я в тебя верю». Но кто поможет ему самому? Может, он сам в сериале, и когда-нибудь так же появится мужичок лет сорока в потрёпанном старом пальто, от которого пахнет сигаретами с запахом рома и вишни, который скажет: «дружище, ты отлично справляешься»?       Вместо ожидания такого незнакомца Хёк пытается найти себя в каждой песне, которую слушает, в каждом сериале, который смотрит. Потому что запутался. Думает, что от него самого ничего уже не осталось, поэтому ему необходимо искать своё во всём. Кастомизировать вещи, перестать общаться с токсичными людьми (такие люди не могут быть своими, они чужие), читать тексты зарубежных песен и, если они вызывают эмоции, заслушивать их взахлёб, чтобы под кожей остались. Окунуться в своё, пропитаться этим, впустить в свою голову, чтобы снова стать собой. И самое главное — перестать делать то, что не нравится. Кто бы что ни говорил. Говорить не хочу, не буду, не знаю, и всё. Простое «нет» может заставить полюбить себя. Только нужно понимать, в каких ситуациях оно действительно необходимо. Донхёк безумно воодушевился этими мыслями. Он чувствует себя так, будто наконец нашёл дедушкин тайник с ружьём и патронами, что так мечтал найти в детстве. И сейчас он сможет выгнать всех незваных гостей из своей замученной головы с помощью оружия. Нет, у него нет дедушкиной двухстволки. У него есть любовь к мечте — единственная, которая у него осталась. К остальным он обязательно придёт. Этот путь будет долгим, но он чувствует, что готов к этому.

***

The Neighborhood — Sadderdaze

      Забегая вперёд, универ не оправдал ожиданий Хёка. Как он и думал, это обычная шарага. Дело не столько в самой учёбе, сколько в атмосфере и людях, которые его окружали. Студенты приехали со всех концов Кореи, но там были также люди из Китая, которых Хёк на дух не переносил. Вечно стоят кучками, пиздят что-то на китайском и ничего из этого не понятно. Сосед по комнате — конченный придурок. Да, с ним было прикольно побухать, но у него рот не закрывался, и говорил он только о себе любимом, не давая Донхёку и слова вставить. Порой рыжий чувствовал к нему какую-то привязанность, но мгновенно одёргивал себя, потому что не считал этого человека своим. Это место он не считал своим. От этого становилось с каждым днём всё тяжелее. Атмосфера давила на голову, плечи и спину. Постоянный срач в комнате, который оставлял сосед, выводил из себя. Общажные сплетни научили никому не доверять, даже местным тараканам, потому что о любом твоём движении будут знать все. Несправедливые преподаватели раздражали. В этом месте не было ни одного плюса, и единственное, что делал Хёк — лежал в своей комнате. На пары ходил только первые пару месяцев. Тем более понял, что в английском совершенно не силён по сравнению с одногруппниками. Всё ведь познаётся в сравнении, а его одногруппники свободно изъясняются на английском, быстро и качественно выполняют задания, пока Донхёк спит на последней парте в аудитории. Здесь ничего интересного не происходит. И это угнетает.       Хёк перестаёт ходить на занятия и целыми днями лежит в кровати, не находя в себе сил даже встать лишний раз. Он замечает в себе признаки депрессии, от которой, как он думал вылечился. Ему снова снятся сны, где он на глубине 10 метров под водой пытается кричать, но задыхается, просыпается в холодном поту, но не от кошмаров, а от ебучего соседа, который каждый день встаёт в шесть утра и смотрит аниме без наушников. А почему его высочество должно надевать наушники, когда другой человек спит? Донхёк еле поднимается, чтобы сходить в туалет, но видит дичайший срач: заплесневелые тарелки, фантики на полу, куча пыли и песка, все вещи разбросаны по всей комнате. И ни в чём из этого Хёк не виноват — это всё самый лучший в мире сосед. Сука, снова тошнит. Выходит из комнаты в блок, на кухне толпа китайцев — раздражает. Заходит в туалет, хочет проблеваться, но нечем. Потому что не ел несколько дней. Стены давят, потолок будто сейчас упадёт, голова кружится. Как же заебало. На улице ноябрь, и таким образом начинается каждое утро Ли Донхёка уже месяц.

Что я там говорил о любви? Куда я там хотел свалить? Ничего не получается, всё не так, может, стоит снова пойти к психиатру? Нет, я здоров, мне просто нужно немного прийти в себя.

— Неважно выглядишь. На пары, я так понимаю, не пойдёшь? Хотя тупой вопрос, — саркастично бормочет сосед, думая, что его бессмысленные слова хоть кто-то будет слушать. Донхёка хуёвит, и ему абсолютно всё равно на то, что происходит вне его головы. — Чё тебе надо от меня? Лучше бы убрался вместо того, чтобы пиздеть лишний раз. И без тебя тошно, — парень заваливается обратно на свою жутко неудобную кровать в надежде досмотреть кошмар, чтобы убедиться, что в конце он утонет и умрёт. Да, единственное, что его более менее освежает — это мысли о смерти. Потому что здесь в голову больше ничего умного не приходит. — Лучше бы жалеть себя перестал и хотя бы работу нашёл, если всё равно целыми днями валяешься и нихуя не делаешь, — он понимает, что сказал это зря, но надеется, что у Хёка нет сил ему ответить. — Сам-то чем лучше? У тебя тарелки все уже плесенью покрылись, а сам ты целыми днями только смотришь аниме и жрёшь. На пары ходишь только для того, чтобы тебе автоматы поставили. Велика честь получить автомат в этой шараге, — после этого монолога рыжий врубает наушники и не слушает бреда, который несёт сосед. Устроиться на работу? А что? Это идея. В универ он всё равно не ходит. А родителям он милым голоском всегда говорит по телефону, что с учёбой у него всё хорошо, а эти идиоты, конечно же, слепо верят. В принципе он может работать и продолжать при этом ссать в уши семье, что он примерный студент, который ни разу в жизни не прогуливал. Возможно на работе он сможет обрести то, что давно ищет. Любовь и стремление. Может, действительно стоит попробовать?