Endless Forever

— Я могу пойти домой? Уже половина десятого. Я должен был исчезнуть ещё полчаса назад, — Донхёк смотрит на заместительницу директора с нескрываемой яростью. Ноги гудят, а живот предательски урчит, причём очень громко. — Я же сказала, что ты не уйдёшь, пока Сомин-аджумма не придёт. И хватит отвлекать меня от работы, — она даже не смотрит на парня. Продолжает смотреть на полки с товаром, чёркая что-то в своей планшетке. Жутко «деловая» женщина. — А что, если она вообще не придёт? Ещё сутки поработать? — Хёк уже не чувствует конечностей. Всё, что ему нужно сейчас — его кровать, которая за месяц работы в этом аду стала самой удобной в мире, несмотря на то, что жесткие выпирающие пружины исцарапали его спину за эти несколько месяцев, проведённых в общежитии. — Так, — женщина, наконец отвлекается от работы и поворачивается к своему сотруднику. Оглянув его, она понимает, что он действительно не в лучшем состоянии, но её больше волнует региональная проверка, которая нагрянет с минуты на минуту. — Слушай, тебе не заняться нечем? Вместо того, чтобы докапываться до меня, лучше займись работой. Если Сомин-аджумма не явится до десяти часов, то пойдёшь домой. Хёнджин работал и по шестнадцать, и по восемнадцать часов — не умер, знаешь. Донхёку хочется отобрать у неё планшетку и двинуть ей как следует, чтобы хоть на секунду задумалась, что никто в этой дыре не должен работать дольше, чем положено. Но вместо этого он просто разворачивается на пятках и ковыляет к эстакаде, чтобы покурить и поговорить с охранниками. Работать он точно не будет. Неужели им мало того, что он пять дней в неделю пашет по тринадцать часов здесь в ночную смену? Неужели им мало того, что он ненавидит себя за то, что ему пришлось переступить через самого себя, чтобы называться блять грузчиком? Неужели им мало того, что буквально каждый день по дороге с работы он ревёт на весь автобус, усевшись в конце и обняв колени? Найти такую работу — это действительно хороший способ возненавидеть себя и свою жизнь ещё больше. А это противоречит всем целям Донхёка. Но что поделать, когда он стал зависим от денег? Хёк подходит к охранникам, устало улыбается им и закуривает. Они обсуждают ежедневные поставки в магазин, задницы сотрудниц и, конечно же, политику. Парень просто стоит в стороне и посмеивается, не в силах поддержать диалог, потому что в глазах уже плывёт. Он просто чувствует свою вонь и в очередной раз мечтает прийти домой, помыться и лечь спать. — Донхёк! Где он, мать вашу? — из супермаркета на задний двор к эстакаде выбегает заместительница директора, вереща во всю глотку. Ему хочется провалиться сквозь землю, когда видит, как она агрессивно шагает к нему в своих потрёпанных сапогах и рваной жилетке с названием бренда их супермаркета. — Притащи в зал три коробки с яйцами, иначе я тебе твои оторву. Хватит бездельничать! Я ещё спрошу у Хёмин сколько раз ты выходил курить за ночь. Такое чувство, будто я одна здесь работаю! Хёк понимает, что даже половину сигареты не выкурил, а от него уже чего-то требуют. Притом, что его не должно здесь быть уже сорок минут. Раздражает. Он психует и как-то по-детски неуклюже кидает сигарету на асфальт, демонстрируя своё недовольство, на которое всем, откровенно говоря, плевать. Плетётся на склад, еле пролезает через ящики с товаром, берет коробку с яйцами и понимает, что в его спине что-то щёлкает. За эту ночь он столько коробок с капустой перетащил, что любой спартанец бы скинул сам себя со скалы, сочтя свою силу недостойной раз спина почти сломалась после каких-то пятидесяти килограмм груза. Несмотря ни на что, парень волочит коробку в торговый зал. Последние двадцать минут до конца рабочего дня всё-таки самые длинные. И ведь его рабочий день блять уже закончился, о чем он не перестаёт говорить в своей голове. — Поставь туда, — заместительница тыкает пальцем куда-то, и в это самое куда-то Донхёк ставит коробку. — Блять да не туда! Мне что, самой таскать это всё? И он не выдерживает. Рыжий нагибается, чтобы снова взять груз и понимает, что это предел. Слёзы самопроизвольно находят выход наружу. Он быстро переставляет предмет туда, куда нужно, и сваливает в конец зала, чтобы никто не видел его слёз. Встаёт в угол и медленно умирает, задыхаясь. Он устал физически. Он устал морально. Почему он не может уйти ровно в девять часов утра? Почему он должен тут торчать дольше, чем необходимо из-за какой-то старой пьяницы, которая просто не может прийти на работу вовремя? Почему он должен терпеть это неуважение? Почему он должен работать на людей, которые тупее него? — Молодой человек, с вами всё хорошо? — парень слышит незнакомый женский голос за спиной, но у него нет никакого желания поворачиваться. Наверняка это очередная покупательница, которой нужно достать чёртов майонез с верхней полки. — Да-да, — собрав всю силу в кулак он отвечает так, чтобы она не поняла, что он только что ревел в три ручья из-за своей беспомощности, в которую сам себя загнал своими решениями. — Всё наладится, я вам обещаю, — ободряюще продолжает женщина, не желая оставлять незнакомца в таком состоянии. Он вытирает лицо от следов отчаяния и поворачивается. И от её тёплой улыбки снова срывает клапан, только с ещё большим напором. Видя, что юноше совсем плохо, она подходит к нему и обнимает. Вот так просто. Донхёк плачет настолько громко, что это слышит буквально каждый посетитель, находящийся в супермаркете. И ему стыдно. Безумно стыдно быть восемнадцатилетним молодым человеком, который плачет навзрыд на плече у случайной прохожей. Демонстрация неумения справляться со своими эмоциями яростно кидает эго на дно. Но а что делать, если больно абсолютно везде: боль в ногах, в голове, в мышцах и душе. — Тише-тише. Всё хорошо, — шепчет женщина, похлопывая парня по спине. И от этого ему хочется плакать больше, но больше просто некуда. Целый месяц он чувствовал себя грязью на подошве начальства и посетителей. Чувствовал себя уморённым быком, которому каждый день нужно таскать огромный груз хозяев на гору. Ни уважения, ни улыбок, ни элементарного спасибо. Каждый день только:

ТЫ ДОЛЖЕН НЕ НОЙ ЗА ЧТО МЫ ПЛАТИМ ТЕБЕ ДЕНЬГИ

Он прекрасно понимал, что такая работа не для него, но ему нужны были деньги. Кто ещё возьмёт работать студента, который только что покинул отчий дом? И ему так хотелось вылить это всё из себя. Рассказать кому-то, открыться. Да просто услышать элементарное «спасибо». — Все проблемы — решаемы. Ушедших — не вернуть. Прошлое — остаётся в прошлом. Будущее — создаём мы сами. И ничто в этой жизни не стоит ваших слёз, молодой человек, — женщина отстраняется, продолжая держать руку на спине Донхёка и слегка его проглаживая. Он немного успокаивается и пытается разглядеть женщину сквозь пелену из солёной воды в глазах. На вид ей где-то за тридцать, светлые волосы, причёска-каре, тёмные брови и румяные-румяные щёки. Когда она улыбается, она похожа на зайчика, а её добрые глаза не могут не внушать доверия. И когда Донхёк вгляделся в черноту этих глаз, он понял одно — она явно страдала больше него, и одному богу известно, насколько сильно истязала её жизнь. Он был уверен в этом. — Простите, пожалуйста, — Хёк поклонился на девяносто градусов и, запаниковав от осознания произошедшего, удалился обратно на эстакаду. Вряд ли после этого концерта заместительница директора будет его искать и заставлять что-то делать. Он просто переодевается в свою одежду и исчезает, не желая больше появляться в этом месте. В автобусе Хёк сегодня не плачет, потому что уже всё выревел на плече у незнакомой женщины. Благодаря ней он понял, что этот мир можно спасти. И его самого, возможно, тоже.

***

— Блять, можно потише? — верещит Хёк сквозь тщетные попытки уснуть. Ага, попробуй уснуть, когда этот идиот спотыкается об собственный срач и нервно складывает учебники в сумку. Сосед просто берёт рюкзак и сваливает из комнаты, бормоча какие-то оскорбления в адрес рыжего. Донхёк понимает, что уснуть не получится, потому что сама мысль, что ему завтра снова нужно возвращаться в эту сраную дыру, чтобы в очередной раз покупатели морально полоскали его голову в сортире, не даст ему покоя. Он вспоминает, что пообещал себе не делать вещи, которые делать не хочется. Но так почему же делает? Парень буквально чувствует себя проституткой, которую имеют во все щели каждый божий день, а потом кидают купюры на ее полумертвое тело. Казалось бы, что это обычная работа. И работают так абсолютно все люди. Но дело в том, что практически все его коллеги — взрослые и пожилые люди с семьями, которые считают, что уже отжили своё и им от этой жизни не нужно буквально ничего, кроме содержания семьи. А в Донхёке кипит юная кровь, которая жаждет событий и перемен. Топтание на одном месте его угнетает. Отсутствие жизни в воздухе и повсеместная пассивность его убивают.

«Если все так живут, то и я так буду жить».

Мысль, которая настырно пытается пролезть в его голову. Он знает, что она неправильная. Он знает, что она не соответствует его принципам. Не соответствует ему. Но обстановка в жизни всё больше и больше заставляет его поддаться этой мысли. И надо это срочно предотвратить, пока есть силы. И единственная мысль, которая возникает после предыдущей — бухло. Оно помогает быть собой, не стесняться, не думать о туманном будущем, курить сколько влезет и плевать на коменданта. Хёк надевает куртку, не переодевая домашние штаны, зимние ботинки, надевает наушники и сквозь общажные сплетни идёт в близлежащий ларёк, до которого идти минут пять от силы. Так надоело притворяться, что его всё устраивает, он даже готов разделить эту бутылку с соседом, чтобы хоть какое-то время провести в нирване. Заходит в ларёк, видит продавщицу, которая каждый день продаёт ему сигареты и не понимает, как можно работать в таком месте. «Как ты каждый день приходишь сюда и терпишь мерзотных китайцев?». Хотя сейчас он почти ничем от них не отличается: отработавший тринадцать часов, не спавший почти сутки ищет успокоение в бутылке водки. Уже почти пьяный после рабочего дня; ему не дали поспать; жизнь ебучее говно, и на данный момент он не в силах что-либо изменить, так как нужно хотя бы делать вид, что соответствуешь ожиданиям семьи, из-за чего не ступить ни вправо ни влево. Знает, что в следующий раз, когда приедет домой, ему устроят настоящий допрос: а подружка появилась? Как дела на учебе? Как себя чувствуешь? А им ведь не сказать, что он в депрессии, и не знает, что делать со своей проклятой жизнью, ведь никто не ничему не научил. Не научили распределять финансы, не научили вовремя платить, не научили, что нужно работать как скот, чтобы были деньги на себя, не научили не брать долгов. Ничему не научили. И он сам пытается познать все прелести взрослой жизни. И какая к хуям подружка? Как будто у него есть деньги ее содержать? Что за бред? У него нет денег даже на самого себя. Ничего нет. А как дальше? Стоп, а зачем ему кто-то нужен? Ведь любовь к человеку убивает. Донхёк возвращается в полумрачную комнату, напивается и решает пересмотреть приоритеты:

«А кто меня поймёт?» «Нужна ли мне эта работа?» «Что будет, если я уволюсь?»

Чем пьяней, тем больше вопросов, тем больше жалости к такому бедному себе. Больше осознания. Не обязательно правильного. Он не эстет, он не ценитель прекрасного, он не пытается казаться тем, кем не является. Ради понта, поднятия опущенной на 5 метров под землю самооценки. Нет. Он просто сломленный (искренний) ублюдок, чью голову мысли переполняют настолько, что он просто пытается куда-то их деть. Судорожно ищет свободное место, куда их можно присунуть, ищет человека, которому можно их отдать, и не важно что он с ними сделает: пропустит через себя и выбросит или будет пользоваться сам. Готов даже сам заплатить, чтобы их забрали, и не важно какой будет цена — выпивка или пожизненная связь с тем, кто заберёт их. Главное, чтобы в его уставшей больной голове освободилось хоть немного пространства. Для мыслей похуже. И да, чёрт, это долбаный замкнутый круг. Но он соврёт, если скажет, что ему всё это на самом деле не нравится. С недавних пор красивые слова о любви, жизни, человеке — это всё попса. Заезженно. Неинтересно. Скучно. Кому-то нравится, да, но точно не Донхёку теперь. Сейчас он видит грязь кругом, разучился красиво говорить, матерится как провинциальный рабочий, не видит прекрасного. А что, собственно, в этом сраном мире прекрасного? Геноцид? Может быть, терроризм? Показушная, медленно увядающая любовь? Он знает, что все они счастливы в социальных сетях, но в жизни они каждый день жрут говно, которое преподносит им жизнь. И совсем капельку радуются, когда эта самая жизнь даёт им шанс отдышаться на несколько секунд. А затем по новой. И это ли не прекрасно? Его ведь все странным считают. Потому что видеть прекрасное в прекрасном легко и просто. А увидеть красоту в мерзости — это и есть настоящее искусство, на которое способны далеко не многие. Все истории — клише. Всё написанное уже кем-то испытывалось, чувствовалось. Драма, вечная драма, ничего нового. Из года года, из века в век ничего не меняется. Человечество постоянно ищет, пытается, стремится, страдает, голодает, но не сдаётся, нет. Но имеет ли это значение для одного конкретного человека, который лежит на кровати, дешёвом и неприятном постельном белье, закрывая тыльной стороной ладони глаза, чтобы этот бесячий свет не раздражал? А что вообще, мать твою, имеет значение? Донхёку кажется, что меняется всё вокруг него, но не он сам. Он, застрявший, сам не понимая в чём, ищет ответы на вопросы, на которые ответов нет и быть не может. Продолжает искать своё, иногда находит даже, секундная радость, а что из этого? Много читает, действительно, всё клише, ну и что? Он постоянно оказывается в тупике, ходит по кругу, и с этим ничего уже не сделать. Обнажить душу хочется. Её, вроде как, и нет. Но хочется без лишней мишуры, драматичной музыки и фанфар открыться. А кто ему разрешал? Отец с бабушкой же сказали, что всё происходящее в его голове — бред. А для кого не бред? Найти себя в ком-то? Это невозможно. Нельзя быть понятым настолько, насколько хотелось бы. И чем Хёк старше, тем ощутимее это чувствуется. С каждым годом заёбы прибавляются, недоверие к людям растёт и каждый ломается, крошится. Настоящие друзья — все в детстве. Просто массовка — здесь, во взрослости. И каждый отдельный из этой гущи — шакал, готовый сожрать тебя, разорвать на части, выпотрошить и не оставить ни единого кусочка. Просто потеряй бдительность, доверься и сразу же погибнешь. Если не физически, то морально. Сплошные противоречия во всём. И чем больше спирта в крови, тем противоречивее. А с этим ничего не поделать. Он пытался. Не получилось. Хочется закрыться = хочется открыться Бутылка водки уже почти пуста. Осталось буквально грамм около сорока на донышке. И именно эти сорок грамм добивают его — он начинает реветь взахлёб. Не от обидных слов; не от недостатка Джено в его жизни; не от собственной ничтожности. А от того, что ему пришлось заставить себя признать, что он устал быть сильным. Устал. Хочется побыть слабым. Принять чью-нибудь тёплую руку помощи. Хочется, чтобы кто-то взял часть груза с его плеч. Хочется, чтобы помогли не спиться, отдали часть кислорода из лёгких, обняли и поцеловали. Он знает, что нельзя даже пытаться думать об этом, но сейчас он признал себе, что ему действительно это необходимо, чтобы жить дальше. Необходимо любить человека и быть любимым им. Это невозможно, ведь у него слишком извращённое понятие человеческой любви. Это боль, уничтожение, разрушения. И это ему точно не поможет в достижении целей. Парень захлёбывается в слезах, закутывается в одеяло и хватается за голову, пытаясь вытащить эти мысли из себя. Их не должно быть. Ему никто не нужен, не нужна лишняя боль, не нужны эти чувства сраные, из-за которых всё вокруг кажется блять прекрасным. Ничего не нужно.

«Почему я просто не могу быть нормальным?» «Почему постоянно происходит какая-то грёбаная хуйня?» «Почему у меня всё не как у людей блять почему?»

— Чувак, ты в порядке? — вернувшийся с пар сосед трясёт рыдающего парня по плечу. — Я? А... да. Всё ок, — Донхёк быстро вытирает слёзы и вылезает из-под одеяла, делая вид, что никто не пил, не плакал, не проклинал себя, но красное зарёванное сопливое опухшее лицо, запах бомжатины и неуверенность в слабом голосе говорят сами за себя. Сосед смотрит на пустую бутылку водки, которая торчит из-под кровати. Явно Хёк пытался её спрятать, но что-то пошло не так. — Уволься уже и не мучай себя, — говорит брюнет и садится за свой компьютер, показывая своё безразличие. Донхёк просто сидит на своей зарёванной кровати, сложив ноги, и смотрит в одну точку. Часы жалости к себе закончились, и он сам понимает, что пора этот цирк с самим собой заканчивать. Парень укладывает голову на мокрую от слёз подушку, пропитанную противоречиями и болью, и засыпает с мыслью, что завтра он работает в том месте последний день. Обещает, что сделает всё, чтобы в итоге не пожалеть о прожитой жизни, как обычно. Но в итоге всё равно ходит по кругу от самого себя. Бесконечно и всегда.