Someone had me live this way

Под ногами Чарльза мелькнула чья-то Нить, но он, будто вовсе не обратив внимания, не сбавил темпа и ‘наступил’ на Связь, существующую вне физического пространства. В любой другой ситуации переступил бы через неё из какого-то подсознательного суеверия, вошедшего в привычку, но такая картина порой вызывала вопросительные взгляды у прохожих и собеседников. Они редко что-то подозревали, от любых странных мыслей отмахивались: “Да не может быть! Просто дурной, пытается только на белые наступать, профессор ещё”. Не может быть, никак невозможно – ведь не бывает других людей, бывают только те, кто свои Связи ещё не приобрели, те, свои Связи видят и те, кто свои Связи уже потеряли. Другие люди – те, которые видят и те, которые обрывают – бывают только в милых детских сказках, глупых юношеских стихах и излишне драматичных театральных постановках. За разговором они мерными шагами преодолели главный холл университета, купающийся в алых разводах заката, и устремились к выходу из здания. К удивлению Чарльза, собеседник по тематике Нитей имел знания глубже поверхностных и даже, судя по всему, читал научные труды профессора. – Значит, Вы не видите её… – уточняюще начал Ксавье, не останавливаясь, придержал дверь для собеседника. Тот утвердительно кивнул, –...но утверждаете, что Связь не оборвана? – Точно так, профессор, – сообщил Эрик терпеливо. Его голос доносился как издалека, почти приглушённо. Чарльз знал только, что именно так глушат режущую боль, несглатываемой горечью отдающуюся где-то в горле, и будто сам почувствовал, как где-то за кадыком засаднил плотный ком иголок. Они отошли недалеко от входа в университет, остановились. Чарльз подставил лицо едва прохладному июньскому ветру, поправил ворот рубашки. Эрик стоял почти неподвижно, держа шляпу в руке. Он только не отводя взгляд смотрел на Ксавье, всё ожидая финального слова ‘доктора’. За свою практику профессору, конечно, приходилось и встречать, и неплохо знать потерявших Связь людей. Очень редко они принимали новые правила игры, но чаще всего, потерявшие, как им кажется, единственно-верный смысл своей жизни, они были совершенно сломлены. Что первые, что вторые весь обычно короткий остаток жизни волочили за собой хвост Нити. Это потеря, которую никак нельзя залечить сполна – незримый никому, кроме них, шрам, который никогда не затянется. Но Леншерр за собой обрубок Связи не тащил, он был просто... пустым. Как будто у него и не было никогда никакой алой ниточки – так случается чаще всего у детей, которые просто ещё недостаточно выросли, чтобы её увидеть. Вот только дети всё-таки вырастают и видят свою Связь годам к пятнадцати точно, с редкими случаями задержки до восемнадцати-двадцати лет, а Эрику Чарльз на вид дал бы тридцать или чуть меньше, и это без учёта того, что ‘молодой человек’ отлично сохранился. – Я… сожалею, мне правда очень жаль, – Чарльз пытался вложить в эти слова всё сопереживание, на которое только был способен, – но я не могу ничем Вам помочь. Скорее всего, у Вас по каким-то причинам не сформировалась Связь. У меня есть визитка доверенного терапевта, но на этом- – Вы, наверное, неверно услышали меня, профессор, – цепко прервал его Эрик. В этот момент особенно чётко Чарльзу услышался сдержанный немецкий акцент собеседника. Тот, казалось, вовсе не моргал, и от его холодно-неумолимого и тестирующего взгляда Ксавье становилось чуть не по себе. Профессор несколько раз быстро моргнул, но отвести взгляд совсем не решился. Было только интересно, на какой стадии сейчас находится Эрик: смелое отрицание, слепой гнев или явно невыгодный торг из последних сил. – Она есть, – неприемлющим сомнения в своих словах тоном продолжил Эрик. Сглотнув колючий комок, он едва заметно поменялся в голосе: – Она всегда была, но я никогда её не видел. И без того узкий круг вариантов сузился до отрицания и торга. Или… да быть не может. Подумалось, что если существует кто-то, кто видит абсолютно все Связи, то обязательно должен быть кто-то, не способный видеть их в принципе. Совсем нечестно, и одновременно с тем справедливо в совершенстве. Вместе с этой мыслью Чарльз уколом где-то чуть правее сердца почувствовал что-то ностальгическое, теплящееся внутри – мягким огнём греющее, но тайно грозящееся поглотить его полностью. Но Чарльз не мог помочь ему. Нет, нет. Слишком мал шанс, слишком высока цена, слишком неоправдан риск. Каков был вообще шанс, что его теория с Другим человеком, ‘способность’ которого – не видеть свою Связь? И почему, в таком случае, её не увидел Чарльз, без пяти минут ‘квалифицированный специалист’? На единственном другом ‘специалисте’, которому мог довериться, Чарльз по своей же воле поставил крест несколько лет назад – и он не мог вернуться. Точно не мог вернуться – дал слово не возвращаться, а этому человеку так или иначе обязан был за жизнь, которую имел сейчас, за жизнь, на которую вовсе не жаловался. И вернись во времени в тот момент, не раздумывая сделал бы так же. Так ведь? Наконец, не мог разыграть эту партию правильно согласно своей роли: кто ему этот Эрик, явившийся из ниоткуда со своей фактически аналогичной хэнковой просьбой? Никто, решительно никто. Почему он, профессор какого-то там университета, и без чужих проблем живущий неплохо, должен был кому-то чужому помогать с чужой же дилеммой? Почему он, человек с влиятельными связями в востребованной сфере, должен разбрасываться чужим доверием и нарушать свои же обещания и уговоры? Нет такой причины. Не мог и всё тут. Не мог ведь? Сморгнув наваждение, Чарльз будто снова разрешил времени идти, и ветер слегка хлестнул его, растрепав короткие каштановые волосы. – Я… Я верю. Получилось скомкано и неуместно, как будто точно должно было, но никак не могло бы помочь – эдакое доверху наполненное верой, а вместе с тем и надеждой, но кроме них в голосе совсем ничего не осталось, и любые слова, сказанные им, не передают, теряют смысл. Чарльз действительно верил – без задней мысли о том, что ему вообще могли соврать, ведь невозможно обмануть человека, видящего невидимое, да? Чарльз верил, но верить было мало, чертовски мало. Эрик смотрел на него своим прозрачным взглядом, всё ещё железно-стойким, но теперь, когда он чуть шире открыл глаза, казалось, что он что-то выискивал где-то глубоко внутри Чарльза. И как бы сильно ему не нравилось, стекло взгляда холодно извещало, что будет только хуже, если заветного чего-то у профессора не окажется. Вопреки всему, его вовсе не обуревал страх или непреодолимое животное желание угодить серым глазам. Было только раздирающее чувство приятной теплоты где-то под ключицами, и Чарльз был уверен только в одном. Он знал об Эрике мало, невероятно мало, но сильно, невообразимо сильно хотел ему помочь. – Ладно, слушай, у меня есть… контакт, который мог бы помочь, – Чарльз говорил вкрадчиво, вдумчиво выговаривая каждое слово, будто всё ещё сомневался в правильности своего решения. Лицо Эрика поменялось с непроницаемого на заинтересованно-нейтральное и внимательное, готовое к любой сумме и подвоху. Выждав некоторое время, но так и не услышав подолжения фразы, он непонимающе отозвался: – У всего есть своя цена. Чарльз, усмехнувшись и изрядно попростев в лице, позволил себе легко встряхнуть собеседника за плечо. – Не бери в голову, просто поиграешь в шахматы с одним скучным профессором, – Чарльз ухватился за первую пришедшую в голову мысль и решил, что она не так уж и плоха. Вынув из заднего кармана визитку с рабочими контактами, он на скорую руку написал на задней стороне адрес и, наигранно подмигнув, выдал её Эрику: – если ты понимаешь, о чём я. Пару партий, и мы в расчёте. Чуть помолчав, видимо, задумчиво переваривая услышанное, Леншерр выдержал солидную паузу, после чего задумчиво подытожил: – Следующая суббота, восемь вечера? – Да, да, – Чарльз серьёзно закивал, выждав несколько мгновений, и сделал вид, что вовсе не забыл о такой важной детали, как время встречи, а просто вспоминает своё расписание и проверяет его на наличие свободного времени, которого будто вовсе и не было ещё два чистых месяца. – Значит, договорились. До скорой встречи, Чарльз, – откланялся Эрик, едва ли не просмаковал последнее слово, словно пробуя его на приподнятом уголке губ. Он дотронулся полей шляпы в прощальном жесте и, развернувшись, зашагал в сторону дороги. – До встречи, – казалось бы, излишне радостно попрощался профессор. Он только провожал его взглядом, думая, что по-хорошему, наверное, нужно в пару широких шагов догнать молодого человека в чёрной водолазке посередь июня, и, не заботясь о чужом личном пространстве, его, ускользающего, схватить за грудки и рассказать, что остаться вне запутавшегося в красных Нитях мира – лучшее, что с ним когда-либо случалось. Но по-хорошему не получалось, потому что Чарльз прекрасно понимал, почему Эрик здесь. Наверное, как никто другой понимал, что именно зажигает жизнь в стеклянных глазах, и наверное, как никто надеялся, что жизни в них ещё есть место.