Someone had me live this way

Чарльз легко согласился следить за количеством алкоголя в стаканах, запретив себе даже смотреть в сторону часов, Эрик отказался от изначальной идеи поддаться в следующей партии, но разрешил рассказать себе чуть больше о своей персоне, чем “Эрик Леншерр”. Они разговаривали, меняя тему за темой, пока в камине убывало жару, в бутылках – жидкости, а на доске – фигур. В какой-то момент они сошлись на том, что Нити – весьма странный концепт. Чарльзу порой казалось, что от Нитей неприятностей больше, нежели преимуществ. Они сразу ограничивают, теоретически сужают круг любовного (и не только) интереса человека буквально до одного человека – собственно Соулмейта – а на свете довольно много людей. Как, например, быть тем, чьи Связи заканчиваются где-то за двумя океанами, как им жить с навязываемым обществом чувством, что человек чем-то обязан своему очень дистантному Соулмейту? Люди часто не могут бросить всё, чтобы пуститься на слепые поиски, в это потенциально бесконечное путешествие. Как быть тем, чьи Нити обрываются вместе с жизнью их изначального Соулмейта, как им жить с осознанием, что второго шанса у них не будет? Люди часто не могут отпустить своих суженных, не могут жить, не оплакивая их. Эрик согласился с тем, что неоптимально и несправедливо иметь на всю длинную жизнь только одного единственного Соулмейта. Он был уверен в том, что физически не может один и тот же человек оставаться милым другому на протяжении полувека, потому что будут и ссоры, и измены, даже если вы двое по неведомой причине (или ошибке) связаны какой-то красной верёвкой. Да и кто вообще сказал, что связаны именно родственные души? На свете уже достаточно несчастных связанных людей – в чём тогда заключается вся идея Связей? Неудавшаяся шутка высшего разума? Спасибо, не смешно. Чарльз хотел бы только ответить ему, что он обязательно узнает, когда найдёт своего Соулмейта. Хотел бы, но подумал, что это вовсе не аргумент, а всего лишь надежда, причём его очень личная, причём одна из тех, которые тусклеют с каждым прожитым днём. Одна из тех, что не выдержали бы даже проверяющего скептического взгляда стеклянных глаз. – Эрик Леншерр, Вы изначально направлялись сюда именно с вопросом именно касающимся Вашей Связи, – вместо этого наигранно-важно напомнил Чарльз и, сделав очередной ход, вернулся к нормальному тону, – и с этим я всё ещё готов тебе, мой друг, помочь. – О, профессор, я изначально направлялся сюда по Вашему приглашению, цитирую, “сыграть с одним скучным профессором пару партий в шахматы”, – в ответный ход спарировал Эрик и, предвосхищая реакцию собеседника, продолжил, с чувством проговаривая каждое слово: – “если ты понимаешь, о чём я”. Конец цитаты. Чарльз опустил взгляд на шахматную доску, где у белого короля пока что всё было под контролем. Пути отступления у самого Чарльза, конечно, были. Примерно стакан назад. – И с этим я всё ещё готов тебе помочь, – непринуждённо ‘напомнил’ Эрик, приподняв уголок губ, – друг мой. Чарльз не ответил. Вернул глаза к деревянным фигурам, сильно задумался. Больше, чем хотелось поддаться на провокацию, хотелось только её выдержать. Бежать с поля боя посреди игры нельзя, белый король в тёмно-синем кардигане, а тем более нельзя сдаваться – так что придётся сражаться до конца. – “Пара партий, и мы в расчёте”, – задумчиво закончил Чарльз. Эрик на мгновение сощурился, потом будто невзначай отвлёкся на пустующие стаканы и гостеприимно исправил вопиющую ошибку. Ксавье едва заметно усмехнулся, но за оставшийся вечер больше так и не выпил – ровно как и сам Леншерр. Вечер должен был рано или поздно закончиться. Так или иначе они, всё-таки, оба понимали, что в их глупом мире, где все навсегда заняты кем-то другим, среди запутавшихся в Нитях людей им больше не предоставится шанса встретить человека, который так же понимает их в целом и их желания и потребности в частности. Первым не выдержал Эрик: он допускал мелкие ошибки, ходил, почти не задумываясь – и поставить ему очевидный мат в десяток поглощённых тишиной ходов не принесло Чарльзу ровно никакого удовольствия. Ксавье с укором посмотрел сперва на чёрного короля, небрежным лёгким движением кисти скинутого Эриком на поверхность доски, а потом на самого соперника, который аккуратно, но решительно поднялся с кресла, и, обогнув шахматный столик, остановился у кресла напротив. Вечер должен был рано или поздно закончиться, и, чем потом, под неудобные никому разговоры, лучше сейчас, с горячим после нечестной игры разумом и чуть ноющим от предвкушения и перенапряжения телом. Чарльз поднялся и, выпрямившись, сразу оказался на неприлично близком расстоянии от лица Эрика. От него пахло вермутовой полынью, спиртом и немного потом из-под чёрной водолазки – дурак. Чарльз душил в себе ощущение неправильности и несправедливости, искренне не хотел ‘отнимать’ Эрика у его Соулмейта за считанные дни до того, как прояснится их судьба. Но глупый Эрик, не осознающий своей ценности для единственного человека, который в этой вселенной его ждёт, отказывался думать об этом человеке. Может быть, не зря. Этот человек всё-таки не пытался найти и не нашёл, не старался быть найденным и не стал им – и где этот человек сейчас, когда Чарльз здесь? Левой рукой легко провёдя по скуле Эрика, как бы пробуя, Чарльз мягко дотронулся до чужих губ – сухие, слегка обкусаны. Играл он значительно лучше, был много сконцентрированнее соперника – и чужую левую, направлявшуюся к шее, чтобы углубить поцелуй, перехватил своей правой. Не здесь, отдавалось эхом в голове, не здесь, и Чарльз уверенно повёл его за руку через поместье наверх, на второй этаж, в спальню. Сквозь лестницы невесомым быстрым шагом, как можно быстро, чтобы не бежать, потому что бежать – нельзя; потому что бегут – только отступая назад. Всё думалось пустым и неважным, но неумолимо тянущим вниз и мешающим передвижению, как бы Чарльз не пытался оставить балласт Нити позади. Даже не своей – чужой Связи – с каких пор такая благородность, Ксавье? За свои тридцать, что Вы изволите топтать Землю, ни разу не волновала Вас Нить человека, который дорбовольно согласился с Вами на ‘связь вне Связи’. Если Вы переживаете за чужие решения, принятые уж если не на трезвую голову, то как минимум заранее, то, право, не стоит так пожирать себя. Чарльз выбивающим движением распахнул дверь в спальню, впустил внутрь помещения собеседника, незнакомца, соперника, партнёра и, не потрудившись включить свет, дверь тут же захлопнул. Потому что зачем и кому нужен свет, если самый важный сейчас ориентир находился меньше, чем на расстоянии поцелуя, а кровать очевидно ожидала их ровно в середине комнаты? Подумалось, что это другое – он боялся, хоть и не за себя. Вернее, не только за себя – он только собирался разделить свой страх с кем-то ещё – страх за то, чего может никогда не узнать – с кем-то, кто также, как и он, ещё не встретил своего Соулмейта, и может никогда и не встретить; с кем-то, для кого также, как и для него, каждый новый раз для него подобен самому последнему- и было в этом что-то насколько отчаянное, что на самом деле хотелось бежать – сломать, сжечь всё своё и оставить целым, нетронутым чужое, потому что всё ещё может сложиться у них обоих, и потому что были ещё пути отступления – они всегда были. Были где-то до с силой оттянутого тёмного трикотажа, до кардигана, с особой злостью – весь вечер мозолил глаза – откинутого куда-то в темноту. Были задолго до смешавшегося запаха ненавязчивой полыни и стойкого солода, задолго до рук под чёрной водолазкой и задолго до нечаянно оторванной от рубашки пуговицы. Были намного раньше ремней, штанов, носков, ботинок и прочих глупых изобретений глупых, запутавшихся в Нитях людей. Мир этих людей никогда не понял бы их. Почему? Потому что вовсе забыл, и всё для него, по сути, было буднично и предопределено, ведь им, людям этим, понятно, что будет завтра – а завтра не будет ничего, кроме запутавшегося в Нитях мира. Кому он такой нужен, этот до тупой боли понятный, стягивающе-предсказуемый мир? Этих людей мир никогда не понял бы. Никогда бы не понял, почему так важно ощущать редкие сдавленные стоны в сухих обкусанных губах, почему так важно чувствовать обожжённые ветром пальцы, запутавшиеся в чуть сырых каштановых волосах. Точно не понял бы, как в светло-синих глазах помещается голодный огонь голубой звезды и как серо-стеклянные оттаивают, пристально смотря в него, но никогда – не отворачиваются.