катарсис

в торжестве праздника было бессмысленное напоминание о прошедших веках, что забылись бы, будь они тихими и не запечатленными чужими кистями рук. был ли смысл в так называемых традициях и эволюционном техническом прогрессе, если с каждым годом, каждым вздохом скоплению людей делалось невыносимее, печальнее и безобразнее в своей бесполезности? с иконы в церкви смотрит иисус христос: невинная, чистая, святая душа ー настолько самоотверженная, что страдала за всех, кои были, есть и будут на этой всеми забытой и ненужной планете. ладони девы юной складываются в замок, взгляд зеленейших чистых глаз с испугом и надеждой смотрят вверх, созерцая «богоматерь», а губы по-детски раскрываются и обнажают зубы, мокрые от слюны. острыми коленками садится на деревянный эшафот ー как она сама его назвала из-за личных ассоциаций ー и в этот же момент понимает, что не имеет ни одной мысли в головушке. прихожане освящают свои ветви деревца, срывают сирень цветущую и кладут ее возле любимейших персонажей библии, что спасли их души одним лишь существованием на страницах книг и золотых пугающих картин. девица стоит на коленях в своем черном бархатном платье с белым воротничком и длинными рукавами, под которыми, скрываясь от взора строгого, прячутся длинные ровные шрамы алого цвета, которые через много времени выцветут и обретут белесый цвет. кожа девицы бела как бумага, и шрамы будут видны лишь из-за грубого трехмерного очертания вдоль предплечи и плеч, на запястьях и слегка на нежных бедрах. чувственный оттенок губ аловатых перекрыт бордовой нуарной помадой, размазанной по краям и приукрашенной блеском. белые ресницы закрашены тушью, которая от слез смылась, оставляя уродливые комочки и пробелы, как будто бы шахматная доска. облизывая и закусывая в очередной раз изодранные губы, дева с молчаливой истерикой вдыхает нервно, любуясь священником, который читал молитвы почти пустому залу. его рост был велик настолько, что собою с легкостью мог достать до любых веток берез, а борода колючая, длинная, лохматая и кое-где с белыми проседями. пузастый и с румянцем, он явно сыт, доволен и где-то нагрешил, но за отсутствием чувства вины не может почувствовать истинный подвох в своих злодеяниях ー «мне так бог нашептал». девушка берет четки розовые, изящные, но не знает, как ими пользоваться и для чего они нужны. держа их крепко в замке сцепленных ладоней, комкая временами длинными пальцами, похожими на паучьи лапки, она и сама чувствовала себя словно в паутине, где вся вереница и суета происходит рядом, но никогда не у нее. ее нет, но она везде, ее не уловить, ведь места ей нет нигде. запирает очи и окунается в темницу сознанья своего, губами подергивая в такт своим мыслям, идеям, желаниям. желанно лишь одно ー быть ближе к богу, которого она не видела, но которого жаждет вкусить и услышать. кто-то подходит ближе, заправляет ее локон длинных белых волос за ухо и шепчет тихо-тихо: «бог с тобой, и ты им любима очень», отчего по телу от атлантового позвонка до копчика проходят мурашки стройным рядом шеренги, а одно плечо подергивается в нервном тике. бесшумно вдыхает вновь и продолжает беседу с тем, кто ей не отвечает вслух, но чьи глаза, полные сострадания, она будто чувствует и ощущает на себе откуда-то сверху. раскаяние не бывает легким или благим ー несущее в себе злобу дней, мыслей, проблем и существования всего, что цепляется цепкими пальчиками и желая погубить еще одно существование, оставив на земле лишь бессловное напоминание в виде имени на документах и в некрологе. мучают до тошноты стенания сердца, заглатывает в свой бездонный омут и оставляют там, навеки оставив и забыв, отпустив и растоптав. ночь полна тайн менее, чем день показателен в своих грехах. солнце обожает похоть, сладострастие и зрелище мерзких видов, когда как луна желает омовения и чистоты блеска глади водной, спокойной и мягкой, как шелк. луна бы с величайшим удовольствием растянулась в размерах, заглянула в окно каждому лунатику бессонному, очаровала мечтателей печальных и благословила надеющихся безнадежных романтиков, но все в ее силах лишь ー дать всей влаге силу, что дает проклятье хуже агонии жгучей повсеместно однотипных дней; вода запомнила становление эволюции и водорослей дышащих, и она живет либо в каждом человеке, либо в бездонном синем океане, либо испарилась в воздухе и поднимается к вышинам неба, образуя кучки облаков и принося благоговение небесных слез. тление длинных свечей горит огнем внутри сердца присутствующих, а юная девица, вставая с насиженных до синяков колен (кто-то обязательно вставит свою шутку, слово и мнение ненужное, вульгарное), направляется к иконе иисуса христа, достает из сумки хлопковой свечу толстую, поджигает о другой огонек и ставит на подсвечник, думая о том, кто погиб за грехи ее еще до рождения предков, родителей, ее. подходит ближе и целует в щеку икону за стеклом, оставляя едва заметный бледный след помады ー она делает так каждый раз, священники уже привыкли и не ругают очаровательное дитя. она дотрагивается до губ бордовых, смазывает жидкий блеск, вспоминает о прошлом и ошибках своих, но уже с легкой пустотой внутри. проводит время еще, сидя и разговаривая мысленно с каждой иконой и говоря все самые потаенные страхи, а затем уходит в подвал, чтобы освятить четки и крест в очередной раз. приходит в воскресную школу и церкви, забирает остатки своих вещей и безмолвно прощается с остальными, уходя по-английски. в руки передан букет высушенных первоцветов, что пойдут в гербарий домашний. в руках евангелие от матфея, с закладкой на половине книги. дотрагивается окрашенным в черный ногтем по корешку и задумчиво направляется куда глаза глядят. прохожие смотрят с нескрываемым глупым взглядом на нее, оценивающе и жадно. группы не стесняются друг с другом обсуждать вслух, специально дразня девушку. дома ждет вишневый пирог, приготовленный матерью. сердце тоскливо ноет о чем только можно вообразить, но ум молчит, он холоден и беспристрасен. губы приоткрываются, нитки флюидовые замирают посреди и тут же рвутся напополам. солнце скрыто туманной дымкой облаков темных и грузных, вот-вот свалятся людям на макушки мягкими подушками. внизу живота тянет болью колющей, но очень терпимой и легкой ー такова участь за совершение первородного греха. эту часть жизни агнец поняла еще с детства ー виноваты оба, но наказание получит женщина. а может, как она думала, не все в мире справедливо, ведь верно? но кто придумал саму концепцию справедливости прекрасной, раз ее не существует вовсе? грезиться обманами ложными, но сладкими, что во рту сводит от сахара кристаллического. жар напускается на тело, а по ногам проходит ветер прохладный, сильный. к горлу подступает рвота, но, к небывалому несчастью, рядом не оказалось мусорного ведра, и пришлось выливать внутренний богатый мир на материальный, физический. слава всем, что сквер безлюден сейчас. рвота перемешана с кровью, и рот страдает от кислоты желудочного сока. шмыгнув носом и утерев рефлекторную слезу, она направляется к дому подруги. та открывает сразу, красуясь перед ней своей маленькой юбкой и прелестным топом с оборками на плечах ー все в розовом и белом и украшено длинными блондинистыми волосами. она раскрывает сладко губы и улыбается, зовя ту внутрь. и череп сокрыт в цветах, подаренных другими, но сколь цветов не было возложено алтарю разума и клетке ума, оно не будет подчиняться метаморфозам, желанными чужими людьми. в своей черепной коробке уютно, дождливо, не одиноко и не тихо, но все равно отчужденно и меланхолично. на вершине одиноко, ведь вершину достигнуть никто не способен.