Вкус

Shivaree — Goodnight Moon

      Мигель всегда умел синтезировать наблюдения и эмоции. Глубинный анализ, приправленный доброй сотней психологических терминов, — не для него. Но палитра человеческих чувств, россыпью акварельных пятен пестреющая на лице, представала перед ним в нагом ультрафиолете — Мига досконально понимал и на подсознательном уровне возводил мосты между. Шестепёров привык, что людям отчего-то хочется делать его вторым хозяином ключей от своих душ и сжигать на его глазах завесы тайн.       Он читает по лицам. Он понимает эмоции. Он предугадывает действия.       А Денисова — неформат. Мигель понимает это, когда после съёмки очередного кастинга слышит из её гримёрки что-то вроде методичного объяснения своих поступков. Она говорит по телефону. В интонацию попытки спокойствия вкрапляется раздражение — Мига это тоже различает.       Дверь открывается, а перед ним — Таня. Он к таким моментам уже почти привыкает.       Мигель пытается сложить в столбик взгляд, искрящий растерянностью, несобранные жесты и сдавленное хмурое «привет», чтобы в сумме получить то, что она чувствует. Ему важно.       Мысленно подводит черту. Денисова расстроена, рассыпана и развеяна по ветру. Такое обычно лечится кружечкой зелёного чая, ободрением в стиле «не-вешай-нос-чувиха» и откровенностью.       Мига прав.       Мига уверен, что он прав.       «Танюш, что случилось?» пропитано искренностью беспокойства, смягчающе-утешительным «Танюша» и его личной необходимостью знать.       «Ничего, всё в порядке» сквозит натянутым подобием улыбки, сокрушением о выходе из гримёрки и нежеланием падать в безоговорочное доверие.       И ему бесконечно хочется, чтобы прямо сейчас Таня сползла вниз по стене, от чувств, стягивающих гортань, зажмурила глаза и сказала так, чтобы слышал только он: «Мига, знаешь, мне вообще так хреново.»       Но… Проницательность ясно даёт ему понять: Денисова никогда такого не сделает.       Шестепёрову почему-то становится обидно.

***

— Уже завтра на самолёт, и к тебе. Буду в Москве, заеду сразу за тобой в Главкино. Давай, Танюш, пора спать уже. Целую! Пока-пока.       Скайп выключается пропажей картинки и характерным звуком.       Таня закрывает ноутбук и подходит к окну. Там снуют машины и фонариками разбросаны огни. Вдали алеют и синеют бизнес-центры и рекламные вывески. Шум машин и отголоски музыки сплетаются в сумеречную московскую мелодию. Ночная столица на Денисову гипнотически действует.       Игнат ревнует.       Она становится в этом уверена, когда он уезжает, и его обыденно-мягкое «буду писать и звонить» приобретает едва заметные стальные тона, полчаса без телефона оборачиваются где-ты-с-кем-ты-почему-не-отвечаешь-сообщениями, «кто это с тобой на фотографии» становится неотъемлемой частью разговора, а в его глазах она сквозь монитор видит необоснованное волнение. И… Когда, увидев, что Мигель целует её в щёку на прощание, он резко возмущается: «Что этот от тебя хочет?»       О том, что показать тайский песок и напоить кофе, Таня решает промолчать. А Игнат по обыкновению тонет в собственных домыслах и танином «ни-че-го» по слогам.       Впервые за год отношений Денисовой становится… Тошно. Но совсем слегка.

***

      Полдень выдыхает наполненностью и громадным объёмом работы перед вечерними кастингами. Шестепёров улавливает в воздухе дикую работоспособность и всеобщее предзаебавшееся состояние. Но пока что режиссеры, операторы и продюсеры явно не собираются сдаваться и мечутся по коридорам, осыпая стены Главкино отборным матом.       И Мига с ними за компанию бодрячком. И Дружинин бодрячком. И Денисова тоже бодрячком.       Ну, по крайней мере, на её лице «бодрячком» расчерчено бежевым консилером.       Именно поэтому на съёмки Мигель приходит раньше назначенного времени, а перед этим заходит в сливочно-карамельную кофейню на углу и покупает латте с халвой. В продуманно-жёлтом стаканчике с розовой трубочкой.       Чёрный маркер скрипит и выводит по песочному картону:

«Вчера ты была настолько кислая, что я вынужден влить в тебя эту халвичную сладость! Не возмущайся, сегодня разрешаю тебе хапануть сахара :) М.»

      Мига мысленно хлопает себя по лбу ладонью, а внутри почему-то стягивает и замораживает от неловкости. На деле же Шестепёров просто ухмыляется.       Тане должно быть приятно, в глазах обязаны загореться полудетские лампочки благодарности, а на лице покажутся ямочки-светонакопители. Мигель заочно этому рад.       Он хочет поддержать — он поддерживает. Так ведь и должно быть?       Заходит в гримёрку Денисовой и оставляет латте на журнальном столике.       Выпьет, когда захочет.       Захочет же?       Мигелю просто интересно. Ничего большего.

***

— Блять, Таня! — растекается по Главкино-окрестностям катастрофической гневной лавиной.       Игнат взбешён.       Его лицо полосует почти-красный, а внутренний температурный градус выжигающе вскипает. Его жесты — громоздкие, широкие и острые, а баритон падает в бездну полубаса.       Таня знала, что так будет, когда они вместе вошли в её гримёрку, а на столике ярким жёлтым пятном с розовой полоской пестрел стаканчик с латте. Таня знала, что так будет, как только Игнат побелел, вытянулся оголённым нервом и небрежно бросил: «Позже поговорим.» А потом дверь за ним закрылась непозволительно громким хлопком.       Таня к кофе не притронулась, а Игнат вслух прочитал написанное на жёлтом картоне. И отправил кофейную гущу океаном растекаться по поверхности урны.       Денисова подмечает: очень метафорично, очень.       До машины не идут, а выпускают гневный смог вперемешку с искрами в атмосферу.       Игнат играет в собственника, оперирует громкими словами и багровеет от микроскопического повода-не повода для ревности. Он пламенно кричит и красочно матерится. Игнат загорелся трением о безобидный коробок, и его артериально-мышечное естество воспаляется от ярости. Он пронизан ало-багряным.       Таня близка к тому, что с неё хватит и это уже слишком.       Хватает Денисову за запястье. Грубо. Крепко. Больно. Не отпускает.       Но неожиданно атомы кислорода впускают в себя дополнительное движение. Игнат разворачивается, и слышится хрустящий звук удара.       Перед таниными глазами — пелена из ломаных линий, слёз и шока.       Она слышит шорох шипящего «пиздец». Денисова отчётливо видит обезумевшие глаза Игната, оголтело бороздящие её серо-голубые, и фонтанирующую красным ссадину на его лице. А потом — его удаляющуюся спину, фары уезжающего BMW и… Мигеля перед собой.       Блять, Таня. Просто блять.

***

      Мигель курит на улице после съёмок. Традиция. Процесс открыть-достать-поджечь-выкурить для него безоговорочно священный. Табак выедает лёгкие злым псом — Шестепёров в курсе, что называется. Да и не так уж и плохо оно — клокочущий комок за грудной клеткой под чарами серого дыма рассасывается слегка.       А ещё Мига чувствует неосознанную благодарность своей привязанности к Winston'у, когда до него доносится лава крикливых слов. Кто-то кого-то убивает, как говорится. Но стимул разглядеть, кто и кого, появляется тогда, когда мужской силуэт опасно нависает над женским, и пронизывающая агрессия достигает своего дозволенного общепринятого пика. И в женщине Шестепёров безошибочно узнает Таню.       Подсознание стреляет внезапно появившейся программой действий, обусловленной чувствами.       Внутренний сосуд переполняется нереальным желанием защитить. Просто быть громоотводом. Здесь и сейчас. Для неё. Просто… быть.       Мигель должен помочь. Мигель хочет помочь. Мигель поможет.       Поэтому он оказывается рядом, а рука рассекает воздух траекторией удара. В ответ Мига ловит полный ненависти, презрения и безумного накала взгляд. Но логичный удар в морду Шестепёров почему-то не получает.       Он уезжает на сером BMW, предварительно прожигающе посмотрев на него и Денисову и пробасив звучное «пиздец».       Мигель подходит к Тане со спины, тянется ладонью к её плечу, чтобы коснуться. Но не касается. Потому что она разворачивается сама.       В её глазах — утонувшие корабли, тени отчаяния-наполовину, слёзы и пристальная досада. Мига не понимает.       Но всё проясняется в тот момент, когда Денисова сипит: «Боже, зачем?! Это мой мужчина!»       Тяжело дышит.       А потом уходит.       Ритм каблуков набатом отражается от асфальта. И этот стук вплетается в полупустые мысли Мигеля, коротко звенящие: «Сука, сука, сука!»