Вкус

увула — сёрф

      Кривое лезвие ключа скрипит в громоздкой двери хрустящим поворотом. Таня приезжает домой позже и демонстративно на метро.       Густая гуашь темноты вязкой жидкостью обрамляет и паутиной опутывает квартиру. Денисова знает: Игнат всегда оставляет торшеры в гостиной и спальне включенными, но сейчас обыденный жёлтый свет не ложится бликом на диван и письменный стол. Это позволяет Тане оценить всю глубину-как-же-всё-серьёзно-то-блять трещины между.       Она догадывается, что Игнат не спит. Но говорить не настроена — Таня, вообще-то, очень обижена. Красные шпильки апатично остаются в прихожей, а холодок ламината приятно остужает. Денисова проходит внутрь.       В квадратном зеркале ванной Таня видит полузарёванное нечто с чёрными крошками туши под глазами. Она ожидала чего-то подобного.       Вода стекает по каштановым волосам длинными бриллиантовыми змеями. Пар, наполняющий душевую кабину, спасительным ластиком выветривает из головы кроваво-красного Игната, патологическую усталость и жёлтый картонный стаканчик с розовой трубочкой. Остаются завуалированные белой дымкой силуэты событий и мыслей.       Бессонница ступает в росистый рассвет в нежно-розовых оттенках, а по кухне горячей лавиной растекается утренний кофейно-коричный запах. Таня стоит над туркой и взглядом гипнотизирует микроскопические вулканы коричневых пузырьков.       Слышит сзади шаги и чуть ли не мгновенно чувствует руки на своей талии. Такое у Игната всегда хорошо получалось. — Уже проснулась, малыш? — после ссор он не особо изобретателен и оригинален — Денисова ожидала чего-то подобного. — Да, — твёрдо отрезает положительным ответом, промолчав о том, что и не засыпала совсем. — Садись, я сделала кофе.       На пальцах остаются покраснения — Таня крепко сжимает белую фарфоровую кружечку, до краев наполненную дымящимся напитком. И на сетчатке, кажется, тоже остаются — не моргая, смотрит Игнату в глаза.       Ждёт, когда тот заговорит первым, — он ненавидит, когда лёд превращается в сталь. — Ну да, я перегнул палку! — ожидаемо не выдерживает. — Танюш, ну ты же знаешь, у меня бывает. Да и этот ещё, сама видела… Виноват, котёнок, понимаю. Прости меня, пожалуйста, солнце.       И Денисовой почему-то болезненно хочется рассмеяться. Чтобы от истерических смеховых спазмов разодрать диафрагму. — Ты очень меня обидел, — режет арктической безэмоциональностью. — Очень.       Игнат встаёт и подходит к Тане. Кладёт ладони на плечи и выдыхает: — Ну что мне сделать, чтоб ты простила, заяц? — обилие клишированных уменьшительно-ласкательных наполняет слова приторным ванильным сиропом. — Просто давай поживём отдельно, пожалуйста.       Убирает руки и молчит. — Почему? — голос обволакивает судорожное понимание и интонационное падение. — Слишком много было сказано вчера, Игнат, — Таня умеет выбирать аргументы — не подкопаешься. — Мы расстаёмся? — Нет. Мы живём отдельно.       Утро шаблонно начинается не с кофе.

***

      Мигель понимает, что это полное фиаско, когда на его межкастинговое «привет» она отвечает пустынно-сухим «здравствуй». Шестепёровское желание окончательно провалиться под землю становится безразмерным, а нецензурное море абстрактных переживаний выходит из берегов.       Как же круто получается-то, сука!       Мига привык, что он часто не-там и не-тому. Но внезапные кулачные разборки с денисовским мужиком — даже по его меркам разрывающее шкалу «слишком».       Внутренне Мигель не отказался бы рассыпаться и отключиться, внешне — поржать над собственной способностью залезть в несусветную хрень. Но на поверхности реальной жизни отражается только тихое «блять» под нос.       На кастинге Таня улыбается участникам, в перерывах — закрывается в гримёрке. А ещё в её глазах — водянистое отсутствие чувств. Мига не знает, как он успевает разглядеть это в секундном столкновении взглядов. Но факт остаётся фактом — успевает же всё-таки.       Видит Денисову в коридоре после съёмок. Говорит что-то вроде банального намнадопоговорить, а в ответ получает не менее банальное давайпройдёмвгримёрку.       Таня садится на диван, совсем не по-балетному облокачивается на его спинку и устало смотрит вникуда. Мигель почти-скромно садится рядом и принимает тактику молчать.       Но это у него получается из рук вон плохо. — Сильно поругались? — Мига отчаянно пытается быть ненавязчивым и мягким.       Денисова поворачивается, а за радужкой каллиграфическим почерком выведены все ответы — догадайся, мол, сам.       Холодок врывается в тактильность, и Мигель призрачно ощущает, что кожу обдает нервической прохладой.       Шестепёров воздушно-кабельным схватывает налету. И понимает всё. — Расстались? — Разъехались.       Мига не первый день живёт — всё равно, что чёрной въедливой краской друг друга перечеркнули. Пусть даже на время — чёрный на коже подёрнутыми лоскутами всё равно отпечатывается. — Из-за меня? — Из-за всего. Не вини себя.       Надломилось.       Надломилась.       Как дважды два же, ну.       Воздух вокруг вращается тяжёлыми мерцаниями. Денисова прикрывает глаза ладонью. Мигель в этот жест вкладывает опустошение, рытвиной внутри разрастающееся. За тонально-консилеровой актёрской шелухой и тенями, отливающими сиреневым, ему не доставляет труда разглядеть колотые щепки льда в окончательно серых и изжелта-болезненную усталость вместе с… болью?       Боже.       Причинно-следственные связи Мига устанавливать умеет — Таня сегодня предсказуемо не уснёт, а на утро голова будет пульсировать наступающей мигренью. И поэтому он по-детски незамысловато: — Тебе нужно развеяться. — Да. — Поехали. — Зачем, Мигель? Нет. — Почему я знаю, когда твоё «нет» — это нет, а когда «нет» — это «нет, но ты поуговаривай ещё»?       Денисова полупрозрачно улыбается, а Мига замечает, что в уголках её губ собираются искорки. — Куда хотя бы? — За городом очень красивые звёзды.

***

— Выходи из машины, оно здесь.       Классический пейзаж — дорога и высокая трава.       Но Денисова знает, что сейчас надо смотреть на небо. По синему бархату небесного платья сверкающими пятнышками рассыпаны капельки молока, соединённые дорожками созвездий. Алмазные узоры блестящих крупинок бисеринками украшают небосвод. Лицо целует озорная свежесть, а волосы треплет колдун-ветер. Тане очень нравится. Тане… Хорошо. — Повезло, ночь звёздная, — Мига говорит тихо и обволакивающе. — Ты не против, если я покурю? — Не против. Я тоже хочу.       Мигель удивляется, но подсознательно не выплёскивает логичное «не знал, что ты куришь». Незачем. — У меня Winston Classic, они довольно крепкие, — только лишь предупреждает. — В самый раз.       Шестепёров щёлкает зажигалкой, и огненно-оранжевый распускается горячим цветочком в серединке сигареты. Сизый дым вкрадчиво скользит вверх. Мига быстро докуривает и принимается за вторую. Таня растягивает.       Денисова всматривается. Мигель на редкость серьёзен и сосредоточен, а в глазах плещется чёртова глубина и понимание в-с-е-г-о. Ловит себя на том, что сейчас хотела бы к нему прикоснуться. И что ночь поит воздух ароматной прохладой — становится холодно. — Обещай мне, пожалуйста, что бросишь, — Таня впервые позволяет себе подобие заботы. — Когда-нибудь — обязательно. Ты тоже завязывай. Не нужно, — и Денисова отчего-то верит, что он когда-нибудь — обязательно. — Может, включить музыку? — Нет. Давай ночь послушаем, — Таня говорит наивными семнадцатилетними фразами и не узнаёт себя. Улыбается.       Они слушают.       Оркестром клокочут беспокойные сверчки. Изредка шуршат колёса проезжающих машин. — Ты дрожишь. Замёрзла? — Мига замечает. — Когда много эмоций, всегда дрожу от их переизбытка. Странно, да? — Шестепёров мысленно заносит танин ответ в личную книгу рекордов — это граничит с откровенностью. — Сейчас много эмоций? — Да.       И Мига понимает, что обнять её — нужно.       Ему.       Ей.       Подходит сзади и выдыхает. Таня в его руках совсем маленькая. Чувствует, что её волосы пахнут кокосом.       Проводит ладонью по плечу — Мигу изнутри разрывает. Прижимает к себе ещё сильнее. — Классный момент, — Мигелю по-настоящему сладко. — Надо запомнить. — Мне тоже нравится.       Он — снаружи. Она — внутри. Он — в бомбере, она — в платье. Ему — тепло, ей — холодно. Контраст мягко превращается в необходимость.       Бесконечность останавливается и застывает картинкой. Стоят в обнимку ещё несколько минут. — Уже поздно. И холодно, — Мига на ухо шепчет. — Давай я тебя домой отвезу.

***

      Светящиеся мягким домашним светом многоэтажки обступают мигелевский Мерседес со всех сторон. Плёнка ночи скрывает дневное июньское марево и кисточкой оставляет тёмно-фиолетовые разводы. — Приехали, — салон машины наполняется констатацией факта. — Спасибо большое, — Таня — вежливость и деликатность. И Мига почти уверен, что по-прежнему — зыбкое недоверие.       Но ощущение неуловимости становится прозрачнее, когда Денисова добавляет: — Сегодня было очень… Хорошо. Правда, спасибо.       Мигель чувствует, что тает. И сиюминутно в следующую стадию — расплавляется. — Поздно. Я пойду уже, наверное, — танин голос трезво подытоживает.       Но Мига тут же пьяно дорисовывает линию дальше: — Посиди ещё немного.       На самом деле, он сегодня не пил. Но по венам растекается пряно-медовое — Мигель сам не верит, что алкотестер покажет ноль.       И Денисова почему-то остаётся.       Свет фонаря путается в таниных волосах и ресницах. На лице — тоже белый блик, и Шестепёров пользуется возможностью рассмотреть.       Таня опустила глаза и заламывает пальцы. Мигель читает по контуру приоткрытых губ и напряженной морщинке на лбу — смущается.       Смущается.       У Миги это вызывает улыбку — он мысленно добавляет к Тане-сейчас Таню-за-абсолютным-занавесом, которая с утра ходит в шёлковом халате и легко целует. Шестепёров удивлён, но привычное «нельзя» отчего-то не проступает наружу полынной горечью. Оно вообще не проступает, а мысли продолжают переплетаться. Фантомная Таня-за-абсолютным-занавесом ему очень нравится — укромная и тихая. И до неё чуть ли не рукой подать — Таня-дом пронизывает смущённую Таню-сейчас.       Мигель понимает, что желание почувствовать мягкость её кожи граничит с фолом. Внутри — комок из обломков всевозможных эмоций, и Мига выбирает одну, самую сильную в молекулах момента, — нежность.       Шестепёров сам в это не верит, но робко касается руки Тани. И от необдуманности и ощущения-её-рядом Мигелю становится… Тепло.       Денисова всё ещё на него не смотрит. Но её ладонь — до сих пор в его. Мига не понимает, как.       Её губы обнимает тёмно-бордовая, и Шестепёров осознаёт, что пиздец как хочет её попробовать.       И он почти.       Его губы в паре сантиметров от её — близость пронизана жаром дыхания. От помады вот-вот не осталось бы и следа, но…       Таня за весь вечер, кажется, отстраняется. И улыбается почему-то.       Вот чёрт. — Не сейчас, — шёпот растворяется в глубине ночи.       Таня выходит из машины, а у Мигеля, кажется, обостряется хронический что-это-блять-вообще-было-синдром.       Москва выдыхает летними звёздами.