Вкус

the neighborhood — female robbery

— Долго стоишь здесь?       Мигель из клубной темноты появляется вихрем табачного запаха.       Темнота его глаза превращает в угольно-чёрное таинство. На свету они — подёрнутый осколочными крапинками шоколад.       «Горький, наверное», — Таня думает. У неё на рецепторах стопроцентное какао антитезно горчит сладостью.       Но сейчас — ночь, а потому колотые щепки угля фантомно обволакивают глотку жидкой патокой. А за сверкающими чернотой зрачками Денисова распознает расплавленно-тёплое «я рад видеть тебя сейчас».       Но Миге, пожалуй, ближе «я перманентно рад видеть тебя».       Таня догадывается. Но пропускает очевидное-невероятное сквозь пальцы.       Фото-взгляды — секунда, и поэтому: — Нет, недавно вышла. — Это хорошо.       Шестепёров прислоняется к кирпичной стене клуба-ресторана, и из кармана ветровки выныривает бело-синяя пачка незаменимого Winston'а. Мига по-быстрому сигарету делит на короткие затяжки. Денисовой не предлагает.       Она и не просит. — Забуримся куда-то?       Мигель всегда остаётся Мигелем. Но сейчас степень важности в себя вбирает не пресловутое «забуриться», а подчёркнуто множественное число. — Честно говоря, я устала, хочу домой, — Тане самой думается порой, что она теряет хватку: эффектом неожиданности её ответ ни секунды не пахнет, да и домой действительно не для отмазки хочется — желание уснуть вполне реально опоясывает тело.       Мигель, кстати, не зря ей кофе приносил — усталость первых месяцев лета действительно в заёбанность ещё не переросла. — Идём, подвезу, — Шестепёров предугадывает следующий Танин вопрос, и поэтому дополняет. — Да не тушуйся, я не пил.       Половинная денисовская улыбка добавляет в ночь тускло мерцающие стекляшки света — Миге так кажется. — Слабо верится, да?       Тане и правда слабо верится. Но верится почему-то.       В салоне Мерседеса атомы наполнены запахом цитрусового освежителя для воздуха и кожи.       Апельсино-лимон — очень по-мигелевски. Денисова отмечает.       Мигель руль в бежевой обивке выворачивает — машина смотрит в глубину вызывающих московских огней. — Мне в другую сторону, — Танины слова едва наполняются разбавленным удивлением. — Ты же знаешь. — Денисова, ты вообще ночную Москву видела не на картинках? — шестепёровские повышенные тона обрамляют внезапную идею. — Что? — Мне вот кажется, что нихрена ты не видела. — Серёжа, я здесь живу второй год!       Таня могла бы возмущением изобретательность Миги перечеркнуть, но…       Чёрт. Возьми.       Она небрежно глаза прячет и судорожно хочет, чтобы шкала времени упала на несколько секунд назад — если от полустыда сгорают, то это тот самый случай.       Досопоставлялась. — Прости, — Таня мягкость ввязывает, как бы извиняясь. — И я действительно Москву почти не знаю. — Я же говорил, — Мигель — тоже неожиданно мягко и растерянно. — Автомобильная прогулка — это прикольно, поверь.       Молчание скапливается под потолком молекулярными шариками неловкости. — И… Тань, — голос Мигеля бархатно-тихий. — Тебе можно.       За опущенным окном Москва вспыхивает летним ветром и мириадами разноцветных зданий и гирлянд.

***

      Тане можно. И поэтому, когда Мигель поворачивается в её сторону, она рассматривает жёлто-розовое светящееся месиво ночной Москвы, мелькающее в окне плавным диафильмом.       Красиво.       И Таня, — у Миги в голове скользит, — в обрамлении светодиодных московских отражений тоже очень красивая. Только сверху на ресницы оседает крошка гипотетического полусна.       Поэтому Шестепёров делает круг, и Мерседес вычерчивает дорогу к Таниному дому.       А Денисова вдруг мысленно приходит к тому, что барахтаться на съёмных квартирах и делить жизнь между тремя странами как-то… изматывающе-грустно.       В общем-то, не важно.       Мига паркуется у подъезда. Фары вырезают в тёмно-синем воздухе желтоватые конусы. — Чем будешь до октября заниматься? — На днях улетаю к сыну и маме в Киев, через пару недель опять в Москву, потом снова Киев, потом наша презентация в августе, оттуда чистить программу в Германии.       Вот и оно — привычные три страны, связанные друг с другом бинтами ночных рейсов. У Тани вся жизнь — самолётное небо, быстрая смена танцевальных декораций и раздробленные опилки личной жизни.       У Мигеля — кольцевое стремление доказывать, эмоциональный гротеск, грандиозный карнавал событий и вечная хореография экспромтом.       У них из общего — всё, ничего и танцы. И, наверное, пересечения параллелей на двоих хватает от и до. — Слушай, я из лагеря своего возвращаюсь прям на днюху. Будем у меня тусить. — Здорово. — Денисова, я хочу, чтобы ты там была.       Ну… Здорово, что. — Не обещаю, но постараюсь, — Мига взгляд в неё ввинчивает основательно. — Я пойду уже.       Обоюдное «спокойной ночи и до встречи» рассыпается о хлопок мерседесной двери.       Таня поднимается на десятый на лифте и помнит отчего-то — двадцать первое.       Это — московский промежуток.       Слова улетают отправленным сообщением: На твой день рождения буду в городе. Приду.       А в ответ выкатывается улыбающийся эмоджи.

***

      Утренний свет подмигивает бликом, теряясь в струящемся шёлке штор. Лучи сквозь призму ткани брызгают на мебель росинки солнца. Электрический чайник тишину разбивает сердитым шипением.       У Тани сегодня утро доброе, а день — пограничный.       Билет Москва-Киев голубеет прямоугольным пятнышком на поверхности белого туалетного столика. Вылет сегодня в четыре.       Она по маме, сыну и каштанам очень скучала. Очень в значении «настолько, что ночью уснуть до первого рассветного поцелуя не получается».       Звонок в дверь сливается с бормотанием чайника неожиданным аккомпанементом, а Таню вырывает из цветной дымки мыслей.       Кругленький глазок фоторамкой окружает мужской анфас.       Игнат.       Таня робеет, а внутри щёлкает горячим сальто. Открывает.       На улице разрастается жёлтый июльский зной, но плечи Игната обнимает тёмно-серый пиджак, а под ним лоснится белоснежная рубашка. Официальная элегантность всегда ему шла. — Привет. — Привет. — Я пройду? — Да.       У Тани с красноречием в личных разговорах всё плохо. У Игната — многим лучше, но сейчас, следуя за домашним силуэтом Денисовой, он пламенный вихрь букв оставляет на потом.       Садятся друг напротив друга. — Ну ты как? — Хорошо. Кастинги отсняли, сейчас закончу с чемоданами, и в аэропорт. Улетаю в Киев.       Таня логичное «а ты как?» у контура губ оставляет. Попытка узнать не предпринята.       Потому что… не хочет?       У Игната глаза цвета кофейной осени — карие. Радужка гладкая — кофе густо растекается вокруг зрачка.       А у Мигеля — осколочные крапинки.       Трос отсутствия слов под потолком рвётся, когда баритон очерчивает фразы: — Таня, если ты думаешь, что мне было без тебя хорошо, ты ошибаешься. И если думаешь, что я не скучал, то тоже ошибаешься.       Денисова примерно так и представляла. Но почему-то в этот раз его реплики банальностью и наивной очевидностью не пресыщены. — Игнат, я… — Таня, я много думал. Действительно много думал. — Я тоже.       А ещё с Шестепёровым на звёзды смотрела. — Я без тебя не могу, Тань. Всегда знал, а после этого ещё и ощутил.       Таня тоже всегда это знала. Но сейчас нужные слова никак не находятся — бардак расцветает в голове бесформенной кляксой. Перед глазами прошедшие месяцы проносятся скоростной секундой — семейный Новый год, будни вдвоём, взрывчатка ревности и потасовка с Мигелем.       Мигелем, который теперь для неё Серёжа. — Я хочу, как раньше, Таня. Хочу с тобой жить и быть. — Я не знаю, что тебе сказать.       Тут Денисова не слукавила.       Игнат садится перед ней на корточки и берёт её руки в свои. Таня касания не прерывает. — Я люблю тебя, Танюш. Больше, чем кого-либо. Без тебя не то.       У Миги из карманов выныривают пачки сигарет, у Игната — красная бархатная коробочка.       Господи. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Тань. Выходи за меня замуж.       Сердце пропускает удар.