VII. Винно-бордовое, кислотно-жёлтое и первое-вкусное.
26 июня 2019 г., 23:23
Примечания:
А теперь давайте умирать.
Здесь саунда два - послушайте, пожалуйста, каждый.
И да... Если вам есть, что сказать насчёт седьмой, - говорите. Мне очень важно.
Anggun — Savior PRAVADA — Город
Киев в перспективе раскрывается сумеречным цветком, а его лепестки оплетает живительная роса мерцающих огней, гирлянд и вспышек. Город гудит смесью машин и отблесками музыки. По квартире растекается ночь. За стенкой спит Лёва, а полушаг приглушённого света плывёт по лицу мамы. Киноплёнка городов граничит с блокбастером, но Киев — родной. И домашний. И привычнее, чем Москва. Потому что здесь семейное тепло сквозит улыбкой сына, запахом маминых я-же-просила-не-готовить-пирогов и фотокарточками родных мест. Мама напротив пьёт чёрный чай. — Игнат сделал мне предложение. Родные глаза плавно в Танины заглядывают. Ищет ясность ответа. Всё понимающая мама в замешательстве. Потому что не понимает. Как там в пословице? Яблоко от яблони недалеко? Таня ведь тоже не понимает. Не понимает, как в её жизнь должно уместиться***
— Напомни, сколько тебе лет? — ехидная улыбка Карпенко выгибается дугой. В руках у Лёши — бутылка красного. — Я же не хочу иметь проблемы, потому что я тебя спаиваю. — Иди ты в задницу! — у Миги смех нескромно-громкий. Слепит широкой белозубой улыбкой. Ему сегодня хорошо за тридцать. Без подробностей — просто плюс один: число ведь не очень красивое, а отпраздновать надо. Личные тридцать семь разрываются дружескими подколами, бесконечной трелью онлайн-поздравлений и мигающими волнами фоновой музыки. Друзей у Мигеля много и дом просторный — укромных уголков на каждого хватит. Домофон разливается искусственной мелодией. Место для ещё одного человека найдётся точно. Для одной. Танин голос разноцветной звуковой дорожкой рассыпает скомканное «прости, пожалуйста, я, правда, спешила». Отрывисто целует Шестепёрова в щёку и протягивает красный подарочный пакет. «Надеюсь, что понравится» приглушённым звоном растворяется в воздухе. На картонном донышке солнечные зайчики пускает прозрачный флакон парфюма, а рядом лежит бутылка мексиканской текилы. И Мига отчего-то уверен, что ему действительно понравится. На Денисовой струится белая шифоновая блузка, чёрные джинсы-скинни вырисовывают изящный силуэт, а малиновая мякоть губ тонет под густым слоем тёмно-бордовой. Таня хо-ро-ша. Она в круг его друзей вписывается и не вписывается одновременно — её натянутая классическая элегантность диссонирует с домашней футболочной простотой. Таня замечает, но сверкающе смеётся над шутками, говорит дружественно-светлый тост и пьёт за его, Мигеля, здоровье. На Денисовой струится белая шифоновая блузка, и поэтому, когда Лёшка случайно задевает её локтём, винное содержимое Таниного бокала красными озёрами отпечатывается на прозрачно-белом. Таня тихо чертыхается и инстинктивно пытается оттереть красно-фиолетовое, скользящее по ткани. — Чёрт, Таня, я придурок! — Карпенко роняет интенсивно-извиняющиеся слова. — Кошмар какой, — у Денисовой в голове покрепче реплики будут, но она намеренно оставляет только безобидный «кошмар». — Мама родная, да ты реально придурок, Карпен, — Мига подходит и глазами гипнотизирует океаническое бордово-винное. Блузка свободная, а вино шифон к телу прижимает — мокрое красное к коже льнёт. — Идём, Денисова, дам тебе что-то накинуть.***
Таня стоит у входа, а Мигель в комнате включает ночник — осколки света разбиваются об окна и путешествуют по стенам. Открывает шкаф и достаёт кислотно-жёлтую футболку с многозначительно-яркой надписью «F*ck off» посередине. — Держи, тебе подойдёт, — Шестепёров слегка посмеивается и наблюдает за Таниной реакцией. Денисова ведёт бровью, прищуривается-присматривается, а затем удивлённо-насмешливо глаза открывает пошире. — Нескромно, — для Тани — уж точно. — Тебе сегодня всё можно, — и Денисовой мигелевское разрешение как бы не нужно, но он говорит так убедительно, что Таня даже расслабляется немного. — Я думала, что сегодня всё можно тебе, — произносит с тенью ответной шуточной интонации. — Мне всегда всё можно, — в каждой шутке есть доля шутки. — Спускайся, я переоденусь и вернусь. — Тут подожду. Мигель выходит, а дверь стучит громом хлопка. Мига на белом потолке придаёт осязаемую форму мысленным витражам. Пять минут шуршат Таниными движениями за спиной, а потом дверная ручка дёргается, и… Мигелевская футболка спускается к Таниным бёдрам красочной жёлтой рекой, а миниатюрная Денисова тонет в безразмерной кислотной ткани. Цвет, фасон и Таня — абсолютный контраст, но её, Мигель думает, ничто не портит. А ещё жёлтая течёт по обнажённому контуру груди тканевым касанием. Блять. Логично, вообще-то, — бра ведь тоже вином пропитался. — Я же говорил, что тебе подойдёт.***
Характер ночи Мигеля своенравным ветром обнимает. Темнота расцветает серыми разводами июльских облаков и крошками звёзд. Мига курит на веранде. Один. Когда дверь открывается, Шестепёров оборачивается, и собственный кислотно-жёлтый вкрапляется в исполосованную радужку. Таня. Мигель сигарету тушит. Не знает, зачем, — просто так. — Мог бы докурить, — Денисова на перила облокачивается, а льдинки серо-голубых ныряют в кофейные искры. — Подумываю над тем, чтобы бросить. — Похвально. Несколько минут не говорят ничего — тишина густо наполняет ночной воздух. — Мы с Игнатом снова вместе, — Таня на выдохе проговаривает. У Миги в груди вспыхивает молниеносно, а пульс по канатной дороге устремляется высоко. Срывается. Внутри разрастается кроваво-огненное — капля к капле. Въедается в грудину, выжирает. Режет. Ночной воздух на ссадину — больно. Не понимает в двойном объёме: как и почему. Просто ему казалось, что… — Когда ж вы успели? — пытается напускную невозмутимость и недоулыбку подключить, но… хреново получается. — Он сделал мне предложение, — стремительно-быстро — выстрелом. — Я подумала, ты захочешь знать. Плохо подумала. И сейчас — п у с т о т а там, за пазухой. Почему-то. А у Тани все выстрелы — в упор, оказывается. — Почему ты сейчас здесь тогда? — Он в Германии работает до конца лета, а я тебе обещала, что буду. Он молчит. Она молчит. — И что ты ответила? — Я думаю. Безапелляционно закуривает. Дым волком в кислородные молекулы вгрызается. — Ты счастлива? Смотрит на него непонимающе. Ведёт плечом. Песчинки мигелевского полушёпота оседают на лёгких пылью. Таня не говорит. — Нет, скажи, ты счастлива? — подходит вплотную, и кофейное царапает голубое. — В смысле? — Денисова, ты, мать твою, счастлива? — громче. — Не кричи, — пятится назад слегка. Взгляда не отводит. — Таня, просто, сука, скажи, да или нет, это так сложно? — почти кричит. Услышат — плевать. У Мигеля гневная лава внутри с отчаянием едва граничит. А Тане — жутко. И тошно. И… Б-о-л-ь-н-о. Лёд серо-голубых мигелевского градуса не выдерживает — тает. Трясёт. — Просто, блять, пожалуйста, не молчи, как всегда, — гортанный хрип Мигеля плавится чернилами смазанных букв. — Скажи мне. Дрожь прерывистыми волнами катится по нервным окончаниям таниного тела. Она знает, что он чувствует — ей тревожно. Ей неясно. Ей странно. Ей с т р а ш н о. Она знает, что он разглядывает в её серо-голубых жертвенное предчувствие опасности вперемешку с безразмерным морем горячих ощущений. Очередная смесь таниных льда и пламени как спусковой крючок для него. — Пожалуйста… — трепетным шёпотом слетает с испещренных бисеринками капилляров губ. А он из её «пожалуйста» ваяет совсем другое. И остаётся правым. Калейдоскоп картинок в голове превращается в пёструю мешанину. Таня не помнит, как случилось глаза-в-глаза. Не помнит, как его неровное дыхание окутывает её ментолом и табаком. Не помнит, как его пальцы немыслимо-нелогично-неканонно-нежно убирают с лица непослушный локон и, едва касаясь, изучают контуры её черт. Но, блять, флуоресцентной вспышкой помнит, что целует Мигель ярко, страстно и чертовски хорошо. И что она дура. Потому что отвечает. По таниной коже искромётным снопом скользит напряжение, когда она чувствует, что руки Шестепёрова змеями обвивают её талию, сжимают крепко. Понял, что… можно. И поэтому целует ещё ярче. Он рисунок её малиновых запомнить хочет — осязает глубже, больше. Их губы смешиваются в абстрактный коктейль из тёмной помады с привкусом кофе, солоноватых микроцарапин и шлейфа винной поволоки. Получается вкусно. И, конечно, потом воздух в лёгких закончится и поцелуй придется прервать. И, конечно, ночную тишину нарушат робкие и горькие танины «прости, нельзя, неправильно». И, конечно, в глазах Мигеля сольются воедино несовместимые осознание и непонимание. И, конечно, его слова будут наполнены банальностью и тем, что «ничего, я всё понимаю, ты прости». И, конечно, у уголков её глаз обязательно скопится влага. И, конечно, Таня уйдет обратно в дом, хлопнув дверью веранды, а Мигель достанет из мятой пачки двенадцатую за день и будет курить, курить, курить. Но в трещенки губ предательски явным крошевом въестся уже испробованный вкус.
