Вкус

Я пробовала кровь на вкус, Она сладкая. Halsey — Nightmare

      Серое такси бело-серебристой фурией петляет между московскими проспектами и переулками, огибает многоквартирные дома.       Осколки радио-музыки отпрыгивают от стен салона и осыпаются тихой мелодией на пол. До Тани долетает только конец попсовых фраз. В окне смешение тёмно-синих ночных оттенков — разводами дешёвых акварельных красок проносится перед глазами.       В голове — желеобразная каша, тупое отсутствие конкретики в мыслях и пиздец. С откровенной пометкой «полный».       Целоваться с Мигелем — что-то, что на губах горчит сладким и острым одновременно, а потом замершим кадром приклеивается к глазному яблоку и в памяти загорается е-ж-е-м-и-н-у-т-н-о.       Целоваться с Мигелем, когда через пару минут Ватсап пиликает сообщением «как дела, Танечка?» от Игната, — беспрекословный повод провалиться под землю и переждать там.       Потому что не дала пощёчину и не оттолкнула. Поцеловала в ответ.       Собственноручно ставит себе негласный диагноз — идиотка фантастическая. Хронически и вряд ли поддаётся лечению.       А ещё жёлтая мигелевская всё ещё морем с фосфорным отливом обволакивает тело. Скользит по бёдрам почти-платьем. Ночь прохладная, ткань плотная — тепло.       Просто на блузке багровеет винное пятно, а она любит уходить с вечеринок по-английски.       Ну точно идиотка.       Интерфейс мессенджера ярким светом впивается в сетчатку. «Я улетаю через пару часов, а твоя футболка у меня.»

«Оставь на память.»

«Я должна отдать.»

«Потом.»

      Конечно, Мигель, как скажешь, Мигель.       Холодом повеяло.       Выключает мобильник и закрывает глаза.       Рушится. Таня не хочет, чтобы было так. «Мы ведь можем продолжать нормально общаться, как друзья?»       В углу синим цветом загораются две галочки. Прочитал.       Но логично-ожидаемое «печатает» не проступает на экране смартфона.       Несколько дней их диалог — почти минное поле, пронизанное острым молчанием.

***

— Карпен, у меня стынет вискарь, — Шестепёров мешает гласные-согласные и нечётко бурчит в трубку. — Мига, двенадцать ночи, — Лёшка не то чтобы образцовый малый и собирался в постель, но приглашение на пьянку-тет-а-тет ударяет лёгким эффектом неожиданности. — Приезжай, — Мигель впервые выдаёт отдалённо-чётко. — Хуёво, да? — Хуёво. — Жди.       Лёха — человек на вес золота и настоящий друг. Он между строк взглядов-интонаций читает и, что главное, никогда не донимает распросами: случилось, значит, случилось — чего мусолить.       Лучше утопить в янтарно-медовом напитке, а на похмельное утро оно в голове останется неважным туманным облаком.       За это Мига его и ценит.       Карпену не нужно знать, кто она, сколько ей лет и кто по профессии её родители. И так ясно — сука.       А Мигелю рассмеяться хочется — ему-то не ясно.       Он до упора не понимает: каким образом, почему и за что — в неё.       На губах, кажется, остался отпечаток в-тот-вечер-тёмно-бордовых, а в голове издевательской шарманкой шуршит тихое «он сделал мне предложение».       Денисова — вынос мозга и его личный парадокс.       Денисова — холодная стерва, которая до нервного зубного скрежета раздражает, и самая нежно-трогательная девочка. Теряющаяся и теряющая.       А ещё без пяти минут невеста.       Поэтому, когда Карпен гранёный шестепёровский в очередной раз снабжает порцией золотисто-коричневого виски, вязкие непослушные пальцы набирают простую комбинацию слов:

«Не можем.»

      Игнорирование — дурной тон, а мы дело с настоящей, блять, леди имеем.

***

      Август извилисто течёт в почти осенних атомах и последним летним аккордом обдаёт неугомонную Москву зноем. Серо-жёлтая пыль мантией накрывает плавящийся под солнцем мегаполис. Город объят жарой и цветным пеплом догорающего лета.       Через две недели — сентябрь и осень.       В Парке Горького сегодня шумно и людно: презентация нового сезона — событие знаменательное.       Таня и Мигель улыбаются под вспышками фотокамер, отвечают на вопросы интервьюеров и прилюдно шутят друг с другом.       Неприлюдно Таня и Мигель не разговаривают. Только иногда от столкновения взглядов чувствуют, как под кожей проходит горячий импульс.       Неловко. Невнятно. Неправильно. Не так, как можно и должно быть.       Вопросы об атмосфере за судейским столом — такая банальность дурацкая.       На пару минут внимание журналистов переключается на продюсеров и Дружинина, а они оказываются рядом и вдвоём. Почти что плечом к плечу.       Нервные окончания на кончиках пальцев точечно морозит. — Я улетаю в Германию через два дня, и у меня будет время отдать тебе твою футболку, — ровно и тихо. — Вау, ты помнишь ещё, — сопровождает вдохом-выдохом и саркастической… улыбкой? — Боже, Тань, забей.       Сам не знает, зачем это говорит — понимает ведь, что Таня не забьёт. — Когда можно будет? — Как тебе удобно. — Завтра вечером? — Я буду дома. — Хорошо.       Отдаёт натянутой деловой манерой разговора.       Просто противно.       Расходятся, но Таня, обернувшись: — Почему не можем?       У Мигеля срывается тихий смешок. — Просто вот не говори сейчас, что всё окей и это вообще ничего не значило.       Осколочные крапинки осыпаются стеклянной крошкой.       Уходит, а Денисовой отчаянно не хочется смотреть ему вслед.       Хочется только не иметь никакого отношения к этому чёртовому проекту и обнулить летом произошедшее.       Или исчезнуть. Тоже неплохой вариант.

***

      Оробевший вечер нашёптывает секреты ветвями волнующихся деревьев. Домофонная песенка поётся одновременно с гудками в трубке.       Дверь делает полукруг размером в сто восемьдесят градусов, а перед Таней — Мигель.       Вполне себе обычно-непринуждённый и лёгкий на подъём. Денисова выдыхает.       Маска?       Может быть.       Но зачем усложнять, когда всё (пока что) поверхностно хорошо? — Привет. — Привет.       Ну просто гении красноречия! — Я ненадолго, только отдать и уйти. — Поэтому проходи, — в голосе Миги сквозит твёрдость, а Тане вдруг кажется, что возражать бесполезно.       Поэтому под тонкими пальцами трещит поворот замка, а коридор ведёт в кухню.       Садится за стол и заведомо выбирает самый дальний угол. Так иллюзия спокойствия-защищённости создаётся. — Будешь чай? — Нет. — У меня только чёрный, поэтому если пьёшь зелёный, то пардон.       Чайник ворчит внутренним гейзером, а потом перед Денисовой появляется ярко-красная пузатая кружечка.       На языке растворяется горьковатая цветочно-фруктовая заварка. — Я допью и пойду. — Хорошо.       Если бы могла — не допивала бы и даже порог дома этого не переступала. Потому что колкость недосказанности снеговыми щепками падает за ворот и по коже растекается холодным током. Да и вообще — рубить это всё надо по-хорошему.       Один вопрос только: не могла-то почему?       Сама знать хочет.       На белое керамическое донышко кружки в-прошедшем-времени-чай липнет коричневыми капельками. Таня пакет (смешно-метафорически подарочный) достаёт и Миге протягивает. — О, ты погладила даже, — Мигель расправляет жёлтую и вглядывается: глаженая. — Не за что.       В воздух за окном начинают вкрапляться сумерки. — Я вызову такси. — Конечно.       Писк сенсорного экрана и вежливые фразы-заказ дробят острую тишину, повисшую между. — Сказали, что будут через пару минут. — Я провожу.       Тане уйти хочется поскорее: ей смотреть на него — странно и холодно, да и футболка-бедняга наконец-то снова у хозяина.       А Мигель в серо-голубые всматривается пристально. Денисовой кажется даже, что она под прицелом и Шестепёров видит её насквозь. И в мыслях у неё сегодня — не-смотри-ему-в-глаза-девиз и искреннее желание закончить.       Вот только Мига ей кофе-лекарство от усталости приносил, всегда был готов помочь, показывал звёздное небо за городом и приглашал испортить отпраздновать свой день рождения.       Вот только Мига доверительно разрешил называть себя настоящим именем.       Вот только Мига…       Вот только Мига заслуживает как минимум честности. Предельной. — Я ответила ему «да».       И Таня ожидает чего угодно: моментального прощания, упрёков, чёрно-саркастических шуток, но Мигель: — Береги себя, Танюш, — Шестепёров выдаёт быстро. — Счастья вам.       Таню внутри обжигает. — Спасибо тебе.       А ещё отчего-то хочется плакать.       У Тани по радужке растекается яркая лазурь, а Мига смотрит на её лицо и замечает.       Денисова поднимает взгляд.       Импульс.       Таня не понимает, зачем она сделала чёртов шаг, провела ладонью по скуле и своими губами — к его.       Углубляет.       Даже если закончится воздух, Денисовой кажется, они всё равно не перестанут.       Прижимается к нему, а руки — на лице, на шее, на плечах.       Лямка платья спадает. — А как же такси? — Мига хрипит. — Плевать. — Ты пожалеешь. — К чёрту.       Шестепёров на руки подхватывает, а Таня целует, целует, целует.       Они оба — в вакууме нереальности.       Это происходить ни под каким предлогом не должно. Это происходит.       Не разбирают, как наощупь добираются до комнаты.       Опускает Денисову на диван.       Последнее, что он помнит — то, что её зрачок поглотил голубое море вокруг себя. И электрические касания.       И, вырисовывая на её шее фиолетовые и багряные созвездия, шепча в её полураскрытые губы что-то нечленораздельно-переполненное, выстраивая от груди до непозволительного ниже кривую дорожку из мокрых отметин поцелуев, слыша полупрозрачные выдохи, Мигель пылающей волной невозможности осознает, что она ему осязаемо… нужна.       Нужна вне рамок времени и формальностей. Просто нужна, чтобы укутать себя в её атомах и размыть границы реальности неизведанным вместе.       Денисову переполняет какая-то вычерченная из невесомости воздуха нежность, а Мигель понимает, что не может ей надышаться.       Таня целует завуалированно-легко, размыто и ласково. Шестепёров целует пылко, жарко, но… тоже ласково.       Таня целует в лоб, в ключицу, в плечо. Мига целует в губы.       Мысли Мигеля взрываются петардами мата, когда его сознание рисует ему ясную перспективу того, что эти чувства его окончательно перешито-переёбанным сделают.       Но, наверное, точка невозврата наступает тогда, когда с его губ срывается ломкое и трепетное «Танюша», а в голове жирным красным шрифтом всплывает ожидаемое «Плевать. Хочу».