Вечер встречи выпускников

      Настроение совсем испортилось. Электроник уже и не рад был, что затеял весь этот разговор — зачем ему так понадобилось рассказывать Гусеву историю своей несчастливой любви? Макар, конечно, самый неравнодушный из всех доступных ему слушателей, но всё же по большому счёту, что за дело ему до личной жизни бывшего одноклассника, с которым он переписывается-то раз в год по завету, а видится и того реже? Ответ на этот вопрос, в общем-то, лежал на поверхности — Электронику очень нужно было с кем-нибудь поговорить о Серёже. С кем-нибудь не посторонним, с тем, кто лично его знал. Громов, фигурально выражаясь, варится в собственном соку со своими чувствами и воспоминаниями. А так, проговаривая вслух то, что у него на душе, Эл становится как будто ближе к Серёже. Это могло бы показаться несколько странным, ведь с Сыроежкиным они часто переписываются и регулярно созваниваются. Но такое общение для Эла — сплошная фальшивка.       Формально Элек Громов и Сергей Сыроежкин — друзья. Причём, даже не близкие. Такой формат отношений установил для них сам Сергей десять лет назад, когда Электроник последний раз приехал к нему в Новосибирск. Больше они не встречались. Сергей пытался строить свою жизнь, где больше не был бы тенью своего совершенного двойника, а Эл просто пытался выжить. И надо сказать, даже преуспел в этом — несколько курсов психотерапии и регулярный приём антидепрессантов сделали-таки из находившегося на грани суицида киборга настоящего человека. В итоге Эл согласился на предложенную Серёжей дружбу, формально соблюдая все присущие таким отношениям условности, но в душе затаил обиду. Умом, естественно, Элек понимал, что Серёжа не виноват в том, что не любит его, но с эмоциями ничего поделать не мог — страдать от безответной любви оказалось гораздо тяжелее, чем испытывать неприязнь к покинувшему его любовнику. И Эл выбрал второе — он убедил себя, что ненавидит Сыроежкина. За то, что не любит, за то, что использовал его — его тело и чувства. И плевать, что как минимум по первому пункту использование было взаимным.       Едва Элек выстроил в своём сознании удовлетворительную картину мира, как с ним начали происходить странные вещи. Началось с того, что проснувшись однажды утром, Эл обнаружил у себя шрам от аппендэктомии, след от давнего ожога на предплечье и татуировку в виде кельтского узора на груди. Первой же мыслью Электроника было пойти к своему участковому психотерапевту — раз у него начались галлюцинации, надо как минимум менять препараты. Однако, перед походом в районный ПНД, где он стоял на учёте со своей депрессией, Эл решил всё же заскочить к профессору — единственному близкому человеку, которому он был небезразличен.       Виктор Иванович, находившийся, разумеется, в курсе личной драмы своего творения, выслушав сетования Электроника на искаженное восприятие собственного тела, тем не менее попросил его раздеться и показать изменившиеся за ночь участки кожи. Дело в том, что встроенный в мозг киборга электронный процессор и подключенные к нему носители с базой данных и специальным ПО, в некоторых аспектах могли корректировать работу биологического мозга. Например, устранять искажения по визуальным, акустическим, осязательным, обонятельным и вкусовым каналам восприятия информации. И обеспечивать правильную интерпретацию поступившей информации мозгом. Другими словами, галлюцинаций у Электроника не могло быть по определению.       Профессор внимательно осмотрел тело Электроника, а потом спросил, нет ли чего-то подобного на Серёже? Эл сказал, что да, есть — в одиннадцатом классе у Сыроежкина был аппендицит, а ожог появился уже после Серёжиного отъезда — по его словам неаккуратно мангал разжёг. А татуху набил, когда уже диплом получил. Профессор на это только вздохнул тяжело, сказал, что, видимо, невроз у Элека так и не прошёл, раз на теле такие стигматы своеобразные появляются. А Эл решил, что, наверное, напрасно Виктора Ивановича побеспокоил, тот и так за него переживает очень, и больше ни о каких изменениях, творящихся с его организмом профессору не сообщал. Незачем пожилого человека почём зря расстраивать — помочь Элу всё равно никто не сможет. А через два года профессор умер, и Эл со своими проблемами остался совершенно один.       Так он и жил все эти годы — изо всех сил старался соответствовать образу успешного и самодостаточного человека. Много работал, приятельствовал на расстоянии с Серёжей, свёл свою личную жизнь к редким связям со одноразовыми партнёрами и постепенно сходил с ума.       Встретив Гусева на юбилее у Таратара, Электроник изначально не планировал рассказывать ему всю подноготную своих отношений с Сыроежкиным. Он думал, что если выдастся повод, просто пожалуется на особенности своего организма, который когда-то решил в режиме реального времени копировать все изменения, происходящие с телом близнеца. А потом понял, что дело совсем не в этом — ему просто надо, чтобы хоть в разговоре со старым приятелем, но Серёжа вернулся к нему, был бы с ним ожившим образом из юности, когда Эл ещё мог чувствовать себя целым, жить настоящим, а не прозябать в тумане тоски по прошлому и нереализованных желаний.       В эту пятницу, как и во многие пятницы и выходные на протяжении последнего десятилетия, с Электроником опять творилась какая-то чертовщина. Судя по внезапно настигшей его прочистке желудка, Сыроежкин опять напился до поросячьего визга. И видно спьяну налетел лбом на стену, потому что ссадина и шишка на лбу у Эла были достаточно внушительные. А очередной синяк под рёбрами Громова и вовсе не удивил — наверняка Серёжа опять полез к кому не надо и закономерно получил под дых.       О своей личной жизни Серёжа никогда не рассказывал. Ограничивался коротким «всё нормально», «или ничего нового». Про Эла, правда, всегда выуживал все подробности. Но то, что эта личная жизнь у Сыроежкина была, Эл догадывался по характерным болям в пояснице, когда пассива закручивают в соответствующую позу и специфическим ощущениям в заднице. Впрочем, с задницей у Эла порой творились такие вещи, которые бывало заставляли его звонить Серёже и требовать прекратить всяческие извращения, потому что последствия их сказываются не только на самом Сыроежкине. Серёжа сначала не очень верил, что всё, от чего страдает его тело, автоматически переживает и его клон, но Эл так подробно описывал все происходящие с ним неприятные изменения, что двойник в итоге обещал впредь быть осторожнее. Обещаний, правда, хватало не на долго.       Громова выматывало постоянное ожидание травм и болезней, которые он никак не мог контролировать, бесило то, что двойник трахается чёрт знает с кем, а не с ним, он всё время боялся, что с Серёжей может случиться действительно что-нибудь серьёзное и лишь понимание того, что если всё будет совсем плохо, и его прототип умрёт — жизнь самого Эла оборвется в тот же момент, как-то примиряло Электроника с судьбой. Так стоит ли удивляться тому, что однажды, дойдя практически до ручки, Громов решил всё рассказать Макару?       — Самое интересное, — продолжил изливать душу Эл, — что когда к нам в девятом классе перевелась Майка, между нами с Серёжей ничего практически не поменялось. Вроде как он ухаживал за Светловой, но трахал регулярно меня. Конечно, мне тяжело было делить его внимание с Майей, да и в принципе хотелось открытых отношений, но я понимал, что такое в нашей ситуации невозможно. Поэтому мирился с так называемой «Серёжиной девушкой». Однако, всё же я был слишком наивен тогда — Майя на самом деле представляла для меня опасность.       — Да, Эл, я помню, мы все тогда малость офигели, когда Сыроега сказал, что они с Майкой живут вместе, — подтвердил мысль Громова Гусев. — Я всё никак понять не мог зачем это, в шестнадцать-то лет? Ну, Светлова — ещё куда ни шло, девки, в конце концов, раньше взрослеют, но Сыроега! Сам сопля ещё, а туда же — семейную жизнь ему подавай!.. — этот факт у Гусева даже спустя столько лет в голове не укладывался. — И родители ж, главное, согласились… А ты тогда стойко держался, учитывая… ваши обстоятельства.       — Я в некотором смысле сам был виноват в их сближении, — печально вздохнул Эл. — Мы же с Серёжей в основном у меня встречались, пока профессор на работе. Ну, и в гараже очень редко. Но там неудобно же, не помыться и всё такое… А тут вышло, что Виктор Иванович неделю дома должен работать был. В гараж идти не хотелось, а Серёжины родители оба до позднего вечера отсутствовать должны были. Какие-то дела у них там, я и не вникал. В общем, уговорил я Серёжу к нему пойти. Он сначала не соглашался, боялся, вдруг что… Но я так хотел его, прямо… — Элек так разволновался от этих воспоминаний, что даже сел на кровати. Потом тяжело сглотнул и продолжил, — знаешь, у меня буквально кожа горела — так хотелось к нему прикоснуться. По-настоящему, а не украдкой и через одежду. И я его уломал. А в самый разгар нашей любви вернулись Серёжины родители. Мы так увлеклись друг другом, что ничего не слышали. Ну… и из-за стонов моих тоже, — тут Эл закрыл руками лицо — так стыдно как в тот раз ему никогда в жизни не было. Ни до, ни после.       — Ни хера себе!.. — Гусев пошёл налить себе ещё выпивки, и Элу молока принёс, на этот раз тёплого.       — Да уж. О приходе его родителей я узнал, когда Павел Антонович в буквальном смысле содрал с меня Серёжу. Я обернулся, а там… мать в шоке стоит, а отец… Я как в замедленном кино увидел, что он замахивается кулаком, чтобы ударить сына. И я успел, перехватил его руку. Может, это и неправильно, но я не мог допустить, чтобы кто-то ударил Серёжу, пусть даже и собственный отец. Серёжины родители меня и так не любили после той истории, когда я вместо него у них дома жил. А тут ещё, представляешь, я их сына развращаю. Как меня Павел Антонович материл! Могу сказать, «гнойный пидор» — было самым безобидным выражением. Но всерьёз испугался я не когда он меня матом крыл, а когда сказал, что с Серёжей отдельно разберётся. И Надежда Дмитриевна поддакивала ещё.

***

      — Убирайся отсюда немедленно, выблядок! — Павел Сыроежкин швырнул в лицо Электронику его одежду. — Иначе отправишься домой голым. — А с тобой я поговорю отдельно, Сергей. И хватит прятаться за спиной у этого пидараса, — Павел Антонович схватил Серёжу за предплечье и грубо рванул на себя.       — Оставьте Серёжу в покое! — Элек даже повысил голос на Серёжиного отца.       — А ты, мелкий извращенец, закрой свой поганый рот! — рявкнул он на Эла. — И никогда не смей больше приближаться к моему сыну. Иди ищи для своей грязной жопы других хуёв!       — Я люблю вашего сына! — проигнорировал оскорбления в свой адрес Эл. Ему было важно это сказать, признаться Серёже в любви, пусть и в таких обстоятельствах. Прежде так прямо Эл никогда не говорил о своих чувствах, а сейчас не выдержал, не смог больше молчать. Конечно, в тайне он надеялся, что своим признанием спровоцирует и любимого на откровение, и Серёжа тоже скажет, что любит его. Но тут вмешалась Надежда Дмитриевна:       — А он тебя любит? Ты думал об этом? — сказала она. — Разве ты не понимаешь, что это просто возраст? У Серёжи не получилось с девушкой, а ты воспользовался этим, втянув его в противоестественную связь. И если то, что ты сказал про любовь правда, то ты отстанешь от нашего сына и больше никогда к нему не подойдёшь с… такими намерениями.       Серёжа молчал. Он сидел на краю кровати, прикрывшись одеялом, опустив голову на руки, и за всё время не сказал ни слова.

***

      — Если б ты знал, Макар, как я надеялся услышать от него, что он тоже любит меня! Но нет… он ничего не сказал, даже головы не повернул в мою сторону, пока я одевался. А потом… Я не видел его неделю. Были каникулы, и в школу ходить было не нужно. На звонки он не отвечал, в соцсетях не появлялся. Я приходил тогда к его дому, несколько дней просидел там с утра до вечера перед подъездом, но Серёжа не выходил. Даже к окну ни разу не подошёл. Ты на сборах был, поэтому не в курсе, а меня тогда Виктор Иванович каждый вечер с трудом домой уводил, я уходить не хотел. А потом Серёжа ответил мне на звонок. Сказал, что всё в порядке, но со мной он встретиться не может — у него свидание с Майей.       — И как же? — Макару с трудом верилось, что ребятам пришлось пережить такую драму незаметно от друзей. — Как вы с ним в итоге-то?       — Как-как, написал мне, что больше встречаться мы не сможем, что с Майкой у него всё серьёзно и, возможно, они даже будут теперь жить вместе. И действительно, с полного одобрения родственников с обоих сторон, Серёжа с Майей переехали в квартиру Майкиной бабки, она неподалёку тоже была. У Светловых был вполне рациональный интерес — бабка старая, одна жить не могла, следовательно, надо съезжаться, а у них тесно — две комнаты всего. Вот Майку и переселили в отдельное жильё. А то, что Серёжа при ней — так даже и лучше, ибо юной девице совсем уж одной жить не стоит, мало ли что.       — Ну, с ними понятно, а Серёгины-то родители почему согласились? — мотивы Сыроежкиных старших Макару были всё равно не понятны.       — Ну как же? Живя с Майей Серёжа не мог бы встречаться со мной, — криво усмехнулся Эл. — Всё время находился бы, так сказать, под бдительным оком Светловой. Его же на улицу-то после «домашнего ареста» первый раз выпустили только после того, как он Майе свидание назначил. Вот так вот.       — Да… — протянул Гусь, — нелегко Сыроеге пришлось. Уж очень предки у него… нетолерантные оказались, — Макару было даже сложно представить с каким негативом Сергей столкнулся в собственной семье. У самого-то Гуся были прекрасные отношения что со своими родителями, что с Вовкиными — обе пары были в курсе, но никак своё отношение к ориентации отпрысков не показывали.       — Собственно, поэтому после школы Серёжа все контакты с ними и оборвал, — подытожил Эл.       — Слушай, ты ж говорил, что два года Серёгу… того, — хмыкнул Гусев, — а он с Майкой жил… Вы втроём что-ли? — ужаснулся сам своей догадке Макар.       — Нет, что ты! — Громов даже несколько опешил от такого предположения. Когда Серёжа сказал, что всё, мы больше встречаться не будем, и он теперь с Майей, у меня нервный срыв случился — вся моя электроника, к сожалению, от проблем с психикой не спасает. Я после этого закрылся у себя в комнате и запустил программу остановки сердечной деятельности. Но в самый последний момент испугался и прервал её. Только в себя пришёл не сразу — Виктор Иванович когда домой вернулся, застал меня в таком полуовощном состоянии и сразу всё понял. Я всё ему рассказал и про Серёжу, и про особенности наших с ним далеко не дружеских отношений…       — Ну, профессор, я так понимаю, гомофобией не страдал? — догадался Гусев.       — Не страдал. Но меня тем не менее потащил к психотерапевту — всё-таки попытка суицида, что у человека, что у киборга — дело серьёзное. В общем-то и ориентация тут не причём. Вот, собственно, с тех пор я и сижу на таблетках и состою на учёте в ПНД. А ещё я тогда месяц в клинике провёл и потом дома на больничном ещё сколько-то. Короче, в десятый класс только в октябре пришёл.       — Ёжкин кот! Мы-то все думали, что ты уехал. Профессор твой говорил, к каким-то его родственникам, а ты лечился, значит… — Гусев сочувственно покачал головой. О том, какие испытания ещё в школе выпали на долю всегда успешного на вид Элека, он и не догадывался. — Ты хорошо, получается, держался, когда вернулся в школу.       — Ну, на это были вполне определённые причины, — при этих словах Эл улыбнулся, словно воспоминания и вправду были приятными. — Серёжа Виктору Ивановичу не поверил.

***

      — Виктор Иванович, — Сыроежкин позвонил профессору Громову домой, от Электроника уже неделю не было ни слуха, ни духа. — Я звоню Элу, пишу ему, а он не отвечает. С ним всё в порядке?       — Серёжа… он уехал, — голос профессора был усталый.       — Куда? Он даже не попрощался! Это на него не похоже, — Серёжа почувствовал, что начинает паниковать — он так привык, что Электроник всегда рядом, даже навязчивое внимание киборга теперь не казалось ему таким раздражающим.       — Отдыхать, к моим родственникам.       — Виктор Иванович, Эл говорил, что у вас нет никаких родственников! Вы что-то от меня скрываете! Где он?       — Серёжа, пожалуйста, оставь его в покое, — подтвердил нехорошую догадку Сыроежкина Громов. — У тебя же своя жизнь, девушка, вот и занимайся ею. Элеку и так нелегко пришлось.       — Я приеду. И не уйду, пока не увижу Электроника! — терпение у Сыроежкина лопнуло, больше никаких церемоний он разводить не собирался.       — Ладно, — сдался профессор — с одной стороны он не хотел говорить правду о состоянии своего несчастного творения, а с другой — на Серёжу он был зол. Пусть мальчик и не виноват, что не может ответить на чувства своего клона, но именно из-за него Элек чуть не умер и теперь вынужден проходить курс реабилитации в специализированном учреждении. И пусть Серёжа об этом знает. — Приезжай, если хочешь. Но Элека тебе придётся ждать ещё недели три — он в клинике неврозов.       — Ч-то?.. — Серёжа как-то весь сразу сдулся, ругаться с профессором больше не хотелось. — Почему? Что с ним случилось? — Сыроежкину стало страшно — какие бы чувства к близнецу он не испытывал порой, а свою привязанность к киборгу тоже игнорировать не мог.       — Попытка суицида. А вот о причинах, я думаю, ты знаешь лучше меня, — не удержался от злого сарказма профессор, — по ту сторону воцарилось молчание, которое, впрочем, Виктор Иванович не спешил прерывать. Да, это маленькая мелочная месть с его стороны, но он тоже человек. А этот эгоистичный мальчишка чуть не угробил плод дела всей его жизни. Который он любит как сына. Да что там! Элек и есть его сын, самый настоящий, а уж каким образом он появился на свет значения не имеет.       — Когда… он будет… дома? — Серёжа говорил с трудом, как будто еле ворочая языком, и профессор не мог не почувствовать мрачного удовлетворения — пусть Серёжа хоть немного почувствует страдания, которые выпали на долю его мальчику. Чувство вины ему только на пользу.       — Позвони через три недели.       Через три недели Серёжа не позвонил, а пришёл к Громовым лично.       — Серёжа… — Электроник открыл дверь и растерянно смотрел на своего двойника. Профессор, удостоверившись, что с его чадом всё более менее в порядке, ушёл на работу, и Эл был дома один. — Зачем ты пришёл?       — К тебе, Эл. Я знаю, что с тобой было.       — Вот как, — Элек опустил глаза, собственный необдуманный поступок заставлял чувствовать стыд и вызывал чувство ущербности.       — Это я виноват. Я должен был всё тебе объяснить, — вздохнул Серёжа. — Меня ведь из дома не выпускали, пока я с Майкой не договорился, а потом вышел этот вариант с совместным проживанием… Я не очень-то хочу жить с ней, да и вообще… Но, пойми, дома мне совершенно невозможно. Уж лучше так.       — Ты с ней спишь…       — Ну как я иначе буду? — Сыроежкин чуть не плакал, вся ситуация и впрямь представлялось ему безвыходной. — Но я бы предпочёл тебя!       — Меня? — с недоверием переспросил Электроник. — Ты сказал тогда, что мы не можем больше встречаться.       — Сказал, — Сыроежкин потупил взгляд — проявление собственной трусости до сих пор заставляло чувствовать себя последним негодяем. — Я испугался. Думал, родители узнают, опять гнобить начнут. Прости, я думал только о себе в тот момент.       — Ты её любишь?       — Нет.       — А меня? — Эл даже удивился про себя, как легко ему оказалось задать вопрос, о котором раньше он даже боялся заикнуться.       — Эл, я… я не знаю. Но ты очень нужен мне, честно! — Сергей сделал шаг навстречу и обнял своего клона. — Я хочу тебя, — прошептал он ему в самое ухо.       Эл даже не знал, радоваться ему или горевать. Серёжа по-прежнему не любит его, но он рядом, нуждается в нём. Всё-таки лучше так, чем никак, успокаивал себя Эл. Однако, немного проучить близнеца стоило — столько времени он трясётся за свой драгоценный зад, так почему бы сейчас не попросить его? Самое время!       — Правда, хочешь меня? — сквозь поцелуи, которыми он уже покрывал лицо и шею близнеца, спросил Эл. — Тогда сегодня ты будешь снизу. Согласен?       — Снизу? — Серёжа на миг замер в объятиях Элека и с опаской посмотрел на него. Потом помолчал пару секунд и решительно сказал: — Согласен.       Серёжа даже пошевелиться толком не мог — Эл практически сложил его пополам, когда входил.       — Больно? — пах киборга упёрся в Серёжины ягодицы, и Эл замер — ждал пока мышцы немного растянутся и любовник привыкнет к неприятным ощущениям.       — Да… — с трудом выдохнул Сыроежкин. — Но… мне нравится.       — А так? — Эл плавно качнул бёдрами.       — Да…       — И так? — он двинулся сильнее.       — Да… — прошептал Серёжа, ошалело глядя на своего двойника. — Ещё!..       — Тогда терпи, — Эл выпрямился, положил ноги партнёра на плечи и больше не сдерживался — толкался со всей силы, больно стискивая Серёжины бёдра. Серёжа судорожно сжимал в кулаках простыни, скулил и хныкал при каждом толчке и в целом выглядел совершенно невменяемым. А стоило Элу начать дрочить его член, почти сразу выплеснулся.       — Боже, Эл, как же классно ты ебёшь! — не стесняясь в выражениях высказался Сыроежкин, едва киборг кончил и слез с него. А через полчаса сам уселся сверху, не взирая на просьбы повременить хотя бы день.       — У тебя же попа болит, — пытался остудить его пыл Электроник, — потерпи немного.       — Пофиг, — Серёжа уже оседлал Элека и даже не пытаясь скрыть болезненную гримасу, насаживался на член. — Я хочу ещё, помоги мне, — он опёрся одной рукой позади себя, а второй принялся дрочить. И Элу не осталось ничего другого, как поддерживая его под бёдра помогать двигаться.

***

      — В общем, до конца школы у нас всё было относительно хорошо, — продолжил свою мыль Громов. — Серёжа жил с Майкой и при каждом удобном случае бегал трахаться ко мне. Я даже как-то смирился с тем, что он не любит, старался вообще не думать об этом, полностью сосредоточился на наших с ним сексуальных отношениях. Наверное, напрасно, потому что когда после выпускного он мне заявил, что будет поступать в НГТУ, я был в полнейшем шоке. Ехать в Новосибирск, это из Москвы-то! А он сказал: «Я хочу сменить круг общения. Полностью».