Теорема синусов, косинусов и Раскольникова.

— Достаём двойные листочки и пишем самостоятельную по теме прошлого урока. По классу проходится гул недовольства. Биологичка Софья Степановна — наш личный Сатана. Она просто обожает давать нам самостоятельные каждый урок, из-за чего добрая половина нашего класса предпочитает прогуливать её уроки. Я вырвала листочек из чистой тетрадки и положила его перед собой. Слава Богу, я всегда читала темы перед сном и запоминала основную информацию. Место рядом со мной пустовало. Я знала, что Романова не явится на биологию первым уроком. Я бы и сама с удовольствием на него не явилась, но наша классная обязательно бы позвонила моим родителям, а уж тогда мне точно не поздоровится. Пока длилась самостоятельная, я успела помочь нескольким ребятам своего класса. Они кидали в меня бумажки с мольбой о помощи, а я не хотела отказывать, так как наши два ботаника — Галя и Филипп, не помогали другим и этим заслужили всеобщую ненависть и бойкот. А вот я этой участи хотела бы избежать. — Сдаём листочки, — объявляет биологичка и все подрываются со своих мест. Следующим, наверное, самый мой ненавистный урок — физкультура. Не то что бы я совсем неспортивная амеба, мне вот даже нравится бегать, но не на оценку. Наш физрук настоящий козёл, и если через кого и прыгать, так это через него. Все девочки его недолюбливают, да и он нас тоже. Он ладил только с парнями, ну и с теми, кто входил в сборную лицея по волейболу, футболу и баскетболу. Ему немного за тридцать, темные волосы, борода, вечно тупые пошлые шуточки. Звали его Арам Вазгенович Варданян, ну, собственно, понятно к какой нации он принадлежал. Раньше мне даже нравились восточные мужчины. Они такие горячие и одновременно романтичные, но не физрук, нет. Он точно не был милым и горячим. — Кузнецова, ты вообще знаешь о существовании спортивной формы? Или только о старушечьей одежде? — на удивление, но у Варданяна не было акцента, потому что рос он в России. Один раз забыла форму дома, а такое ощущение, будто я вообще её никогда не надевала. Я закатила глаза, но продолжила стоять молча. Ничего не старушечья одежда. Обычные чёрные брюки, слегка зауженные к низу, розовая блузка с цветочным узором и чёрные балетки. Это школа, не могла же я одеться как на панель, хотя физрук бы точно не был против этого. Наш класс уже выстроился в одну шеренгу. Слава Богу, уже было достаточно холодно, чтобы заниматься на стадионе. Стадион у нас был огромный, практически самый большой в нашем городе. Там часто проходили всякие матчи и всегда были толпы народу. Почти все трибуны вечно были заняты, как будто весь город собирался поглазеть на всяких там мальчишек, бегающих с футбольными мячами. Ещё раз порадовавшись про себя, что мы занимались в большом и светлом спортивном зале, который, к счастью, все же был в разы меньше стадиона, я покосилась на Диану, которая только зашла в зал. Ничего не скажешь, внешность у неё что надо. Волнистые черные волосы спускались ниже лопаток, всегда уложенная челка, карие глаза, подтянутая фигурка. Она занималась плаванием, ходила в зал, сидела на диетах. Я не знаю, как она жила без сладкого, но она жила. Самойлова уверенной походкой подошла к нам и встала в шеренгу. Я была одной из самой низких в классе и поэтому стояла четвёртая с конца. — Итак, прохвосты, — физрук ходил туда сюда и прожигал нас своим взглядом. — Сейчас мы разминаемся, потом сдаём челночный бег. Кто не сдаст сегодня, поставлю два в журнал, и без разговоров. — А мне что делать, я же форму забыла ? — я неуверенно подняла руку и Арам Вазгенович кинул на меня грозный взгляд. — А это не мои проблемы, Кузнецова. Либо бежишь как есть, либо два. Выбор за тобой. Фадеев, проведи разминку. Я отчаянно вздохнула. Вот же сволочь армянская. Мы рассчитались на первый-третий и я, конечно, была номером один, поэтому каждый мой косяк могли увидеть все мои одноклассники. Единственным моим желанием было не порвать эти долбанные штаны, потому что разминка у Фадеева была очень специфическая и мы растягивались как могли. Клянусь, такими темпами и до шпагата недалеко. Когда я снова сделала наклон вперёд, услышала, как кто-то зашёл в зал. И не только я услышала, потому что все повернули головы ко входу. Сложа руки на груди, за нами наблюдал Игорь Александрович. Некоторые девочки тут же начали выгибаться, одна хлеще другой. Я усмехнулась, это выглядело по-настоящему глупо. Постояв ещё минутку и понаблюдав за тем, как мы занимаемся, он прошёл к физруку, сидящему на скамье и заполняющему журнал. Математик пропал с моего поля зрения, а оборачиваться было бы слишком палевно, поэтому я просто стала стараться выполнять разминку, уже чуть активнее и увереннее. И казалось бы, к чему был этот выпендрёж, но в этот злосчастный момент по залу разнесся скрежет. Я молила Бога, чтобы это не оказалось то, о чем я думаю. Но молитвы не были услышаны и в следующую секунду одноклассники завелись диким хохотом. Я провела рукой по заднице и почувствовала ткань своих трусов, а также разошедшиеся брюки. — Кузнецова, — крикнул мне физрук, когда я прикрыла дырку руками. — Будет тебе уроком, когда в следующий раз решишь прийти без формы. Вот скотина. Я чувствую, как багровеет моё лицо. Все смотрят и смеются. Конечно, у почти совершеннолетней девушки трусишки с мишками, очень здорово. Я прикрываю руками место, где потрескались мои брюки и не могу сдвинуться с места. Растерялась, сконфузилась, теперь стою как вкопанная, в который раз убеждаясь, какая я идиотка. Чувствую какую-то ткань поверх своих рук. Поворачиваю голову и встречаюсь с тёплым взглядом изумрудных глаз. Он стоит совсем близко, в светлой рубашке, а пиджаком кофейного цвета прикрывает мой стыд. Его руки слегка касаются моих бёдер и я чувствую, как по телу пробегают тысячи мурашек. — Пойдём в кабинет, придумаем что-нибудь, — Игорь Александрович улыбается мне самой тёплой улыбкой на свете. Я виновато улыбаюсь и принимаю из его рук пиджак. У него горячие мужские руки, даже самые легкие прикосновения вызывают во мне бурю эмоций. Контакт наших рук был секундным, но ощущение прикосновения не исчезает. Весь зал молчит. Мы медленно продвигаемся к выходу. Он слегка подталкивает меня, а мои ноги словно ватные и я плетусь как улитка. Хорошо, что его кабинет на одном этаже с залом, потому что подниматься или спускаться куда-то не хотелось совсем. Весь путь до кабинета мы молчали. Это было очень неловко, потому что чувство стыда не покидало меня. Я знала, что это были мимолетные приколы, так как в одиннадцатом классе такие вещи не будут обсуждать в течение нескольких месяцев, как это делали в средней школе. Но все равно было безумно некомфортно, потому что я опозорилась именно перед математиком. Мы зашли в кабинет. Класс математики был одним из самых уютных в последнее время. Светло-бежевые стены, большое пространство, много таблиц и портретов выдающихся математиков. Окна завешаны цветными жалюзями красного цвета. На столе у математика абсолютный порядок, да и сам класс намного чище, нежели другие. — Снимай штаны, — его бархатный голос выводит меня из раздумий и я вздрагиваю. — Ч-что, простите? — мой голос опять дрожит и мысленно я уже ненавижу себя. — Зачем? Он достаёт из шкафчика чёрные нитки и иголку. Я готова сквозь землю провалиться, о чем я только думала. — Ну, ты, конечно, и дальше можешь светить своими прелестными трусиками всем вокруг, — усмехается математик. — Но я думал, что тебе это не очень нравится. — Да, вы правы. Не нравится. Не могли бы вы отвернуться? Игорь Александрович ухмыляется и медленно разворачивается к окну. Я постепенно расстёгиваю пуговичку на штанах, затем ширинку и стягиваю с себя свои брюки. Хорошо хоть, что ноги продепилировала с утра, как знала. Я неуверенно кладу их на парту и прикрываюсь пиджаком математика. — Я всё, — неуверенно произношу я и он поворачивается ко мне. Если бы кто-то сейчас зашёл, это было бы как минимум странно. Ученица сидит без штанов и прикрывается пиджаком своего учителя. Прошу заметить, красивого и молодого учителя. Игорь Александрович подходит совсем близко, я чувствую тепло, которое исходит от его тела. Математик наклоняется и его горячее дыхание обжигает мое ухо. — Милые ножки, — шепчет он, а от его шепота по мне пробегает волна мурашек. Раскольников отстраняется, но я все еще чувствую его дыхание на своей коже. Думаю, мое лицо сейчас настолько багровое, что никому и не снилось. Он был так близок ко мне. Я почувствовала его и мне бы хотелось сделать это снова, не один раз. Но увы, сейчас он стоял около своего стола и... зашивал мои брюки. Боже. — Что вы, — неуверенно произношу я. — Сама бы зашила, не стоило. — Да ладно, я уже начал. Вошёл во вкус, так сказать. Он улыбается и мои щёки снова покрываются румянцем. Как у него это получается? Вызывать во мне столько эмоций. Это невыносимо. Меньше всего мне сейчас нужно думать о своём учителе, когда на носу экзамены и вообще самый тяжелый год. Мама не зря всегда говорила держаться подальше от парней. Да я и никогда не хотела быть с кем-то из тех, кого я знала. Но тут я просто не могла себя контролировать. Игорь Александрович покорял своей харизмой, мужественностью, и в то же время язвительностью и колкостью. До чего хорош. Я отогнала от себя бесполезные мысли о математике. Это неправильно. Никогда преподаватель не будет вступать в отношения с ученицей, зная, что ему за это грозит. Навряд ли любой уважающий себя мужчина заведёт отношения с малолеткой. И совсем неважно, что многим из нас к концу одиннадцатого класса будет уже восемнадцать, мы все равно школьницы. В классе висела напряженная тишина. Я внимательно наблюдала за тем, как Игорь Александрович ловко расправляется с моими штанами и выворачивает их на лицевую сторону. Он поднимает голову и мы встречаемся взглядами. Его губы растягиваются в улыбке, а я в который раз испытываю смущение. Что он делает и почему у него это получается? В который раз вгонять меня в краску. Он медленными шагами подходит ко мне и протягивает вещь. Я неуверенно принимаю, но учитель всё ещё крепко держит её. — Можно? — спрашиваю я. — Что-то не так? Он медлит с ответом и с ухмылкой смотрит на меня. — Ты боишься меня, Кузнецова? А боюсь ли я его? Нет, просто вдруг он и вправду какой-нибудь педофил. Красивый, конечно, но всё же педофил. Да и вообще, нельзя красивым молодым мужчинам работать в школе, когда вокруг у всех такой период, что любое действие или взгляд воспринимается двусмысленно и что ни противоположный пол, то любовь всей жизни. — Почему я должна вас бояться? Ставлю вопрос ребром. Что ещё остаётся делать. Если есть чего бояться и он полезет на меня с поцелуями, я закричу. Потому что так надо. — Ну, ты очень смущаешься, когда я на тебя смотрю и заикаешься, когда разговариваешь со мной. Мы оба держим мои штаны и продолжаем внимательно смотреть друг на друга. В груди бешено колотится сердце, я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Я не влюбилась, просто никогда не контактировала так с лицами мужского пола. Это как в романтических фильмах, не хватает только надежды на какой-нибудь счастливый конец. Хотя у нас не будет даже начала. — Я не боюсь вас, просто много нервничаю в последнее время. Сами понимаете, год тяжелый. Он усмехается и отдаёт мне мои штаны, а затем отстраняется и идёт к окну. Проверяю, не смотрит ли он, а затем натягиваю на себя свою вещь. Чувство неловкости всё ещё не покидает меня. Смотрю на часы, а до звонка ещё добрых десять минут, но на урок я уже не вернусь. Не вижу смысла. Чувствую запах табака и перевожу взгляд на учителя. Он, как ни в чем не бывало, курит. Прямо в кабинете. В окно. Удивлённо вскидываю брови от такой наглости. Ладно ученики, но чтоб учитель себе такое позволял. Уму непостижимо. Всё-таки возраст даёт о себе знать. — В школе запрещено курить, — я складываю руки на груди. — Это прописано лицейским уставом, вы разве не читали его? — Зачем? — Раскольников оборачивается на меня. — Кто вообще читает устав школы? Кто его вообще когда-либо видел в глаза? — Не поверите, я читала, — присаживаюсь на стул и продолжаю с презрением смотреть на учителя. — И вам советую. Вы, как учитель, обязаны следовать правилам, прописанным в уставе. — Какая же ты всё-таки зануда, Кузнецова, — Игорь Александрович выбрасывает сигарету в окно и закрывает его. — Я смотрю, резко смелости прибавилось. Я же вроде помог тебе, разве нет? — Да, спасибо вам, конечно, но я бы и сама справилась с этой... с этим недоразумением. А с вашей стороны было некорректно делать комплименты своей несовершеннолетней ученице и тем более курить на территории школы. Он присаживается на край парты и молча смотрит на меня. Его пристальный взгляд заставляет меня поёжиться. Я, может, была груба. Но ведь он действительно был не прав. За территорией школы он может делать всё, что ему вздумается, а здесь есть определенные правила, прописанные давным-давно до появления его прекрасного тела в нашем лицее. — Во-первых, Кузнецова, никто тебе не делал никаких комплиментов, я просто сказал это для того, чтобы ты не сидела и не переживала насчёт своего внешнего вида, на который мне, в принципе, абсолютно всё равно. Во-вторых, ты хорошая девушка, но очень скучная. Я даже не знаю, никогда с такими не сталкивался. Чем живут такие скучные, как ты? Книжками и тетрадками целыми днями? — Ответственностью и моральными ценностями, которые, судя по всему, вам абсолютно чужды. — Мой тебе совет, стань раскованнее. Ты слишком молодая, чтобы жить по старушечьим законам. Вся жизнь проходит, а самое интересное пропускается, — казалось, он бы хотел ещё что-то сказать, но его прерывает звонок с урока. — Ладно, можешь быть свободна. Встаю со стула и уже подхожу к двери, когда снова меня окликает его голос. — Перестань быть такой занудой, Кузнецова. Люди к тебе потянутся. Поджимаю губы, резко дергаю ручку двери и вылетаю из кабинета. Обидно. До безумия обидно. Сама понимаю, что зря наговорила, он ведь и вправду мне помог. Но он, черт возьми, был не прав. Какая же я идиотка, так всё хорошо начиналось, а я всё испортила. Молодец, Анюта, так держать, продолжай в том же духе. «Зануда». Отвратительное слово. Если ты действуешь по закону и заботишься о своём будущем и о здоровье, то сразу зануда. Тьфу. Выдыхаю и скатываюсь по стенке в коридоре. Кажется, я полная идиотка. Ну, или не кажется.