Game in Survival

Сможешь? Не будь так уверен.

Затянутый в трясину, дышать не может. Как бы не пытался, все равно не получится. Вот и Чимин. Пытается поймать последний глоток воздуха, прежде чем окончательно погрузиться в этот ад. Только стук, вот-вот, пытающегося вырваться из груди, сердца, полностью забирает все внимание, оглушающе лупит по голове, готовясь её полностью разбить. Тот единственный человек, который  ни смотря ни на какие проблемы, всегда был рядом, был опорой и поддержкой, даже когда никто другой не мог понять Чимина, был рядом , не позволял сдаться, и что бы не случилось, всегда крепко сжимал его руку, отдавая  всю ту любовь, что была в его сердце, хоть сам и мёрз по ночам от нехватки тепла в груди. Согласиться на что, что бы быть униженным своим же  мужем, или позволить быть  в роли его игрушки частичке  своей души. Оба варианта ломают изнутри. Но как бы не было больно, выбор сделать он обязан,  ведь иначе его сделают за тебя, и тогда вкус стекла в на своих губах он почувствует непременно. Альфа знает, что ломает своего супруга, знает ведь, как тому больно, сам его боль на двое делит, снова чувствует вкус крови на губах, только на этот раз она  его собственная.  Боль этот колючими   осколками по венам вместе с кровью к сердцу рвётся, вот вот достигнет конечной точки, когда вернуть все не будет возможности. Больно. До хруста костей больно. До прокалывающих рёбра раскалённых спиц, что так качественно проделывают свою работу. А его личный палач еще усерднее ковыряет раны. Знает ведь, что шрамы эти не уйдут, и даже если корки с них сойдут, а сама рана затянется, боль все равно будет невыносимая. Этого и добивается. Только в глубине своей души заливает своего зверя в кровавых слезах.  Топит его, запрещает скулить, клянётся, что потом  за все извиниться, снова позволит зверю брать вверх, но не сейчас, не тогда, когда внутреннее животное готово склонить свою тяжёлую голову у этих ног , златовласого мальчика, с глазами  цвета жжённого сахара. А снаружи лишь издевается, смеётся, слово ничего на деле то и не произошло. Не понимает ведь, что сейчас собственными руками убивает сразу пятерых людей. Гордость ведь важнее . Показать свою слабость перед этим омегой он не может. «На шею ведь сядет», — думает. Ошибается. *** Бледноликое светило снова вышло освещать прекрасный сад, который еще красивее в присутствии светлого омеги, рядом со своим, сильным, готовым защитить от порыва ветра, не то, что от посмеющих его обидеть, альфой. Только видимо, сам омега не хочет быт защищённым. Собирается играть на нервах прекрасного длинноволосого альфы, словно на гуцине, даже не догадываясь, чего это может ему стоить. Вот уже тридцать минут Чонгук сидит на скамье, а его русоволосого мальчика все еще нет. "Видимо все таки прийдется его учить повиновению" - смеется про себя альфа, но на всякий случай ждет еще пару минут, и сорвав цветок, приподнимается со скамьи. Он слишком быстро доходит то корпуса, где живет прислуга, все также сильно сжимая стебель в руке. Только вот его мальчишки нет, а пробегающая мимо прислуга, клянется, что тот пол часа куда-то вышел. - Если он ушел, - рассуждает вслух Чонгук, - но на в саду его нет, это значит, что он пошел на встречу с кем-то еще? - сама эта мысль очень выводила из себя альфу. Его омега, его, пошел к кому-то другому. Когда узнает к кому, клянётся, что здоровым, ему не остаться. И плевать, что он уже знает, к кому его омега пошёл, обида по новой накрывает Чонгука. Он не выбрал его, не поверил в те намерения, что жили в душе у альфы, принял за обман, решил посмеяться, над его желаниями. Что же, теперь пощады он не дождётся. Чонгук ведь хотел по хорошему, как у людей, но только видимо его омега понимать человеческие слова не хочет. Так тому и быть,  альфа научит своего омегу подчинению, а иначе он не Чон Чонгук,  правая рука Мин Юнги, главы этого государства. **** -Ну так что выбираешь? - вроде уже сутки прошли для Чимина, с того момента, как в дверь вошел Техен, а на деле, всего  пару минут кромешного ада. Кровь в венах медленно превращается в лёд , а звон в висках усиленно долбит, не дает отключить сознание. - Отпусти его, - собирая последние крупицы смелости, шёпотом, еле слышно произносит златовласый. Но и альфа и Техен прекрасно слышат эту дрожь в его голосе. Сложно знать, что ты не можешь ничего изменить. Больно знать, что твоего самого дорогого человечка поставили перед страшным выбором, и исход уже ясен. Самое больное, что отец и думать не хочет, что бы забрать их из преисподни, в которую сам и заточил. - Умничка, - злобная ухмылка появляется на бледной коже, а жемчужно белые зубы, словно звезды, слепят своим оскалом. Техен готов поклясться, что на секунду увидел, как по белоснежной части рта альфы стекают капли крови. Острый привкус так держится внутри омеги, но быть сильным ему нужнее всего. Быть может, сила, что так настойчиво Ким пытается сохранить в себе, перейдет к брату, и тот перестанет, хоть на секунду, испытывать эту боль.

Вдох Не сегодня.

Выдох . Не с ними

Судьба не на столько добра к несчастным братьям, а уверенность, к сожалению, воздушно-капельным путем не передаётся. - Пусть он уйдёт. - произносит Пак. Точнее, пытается сказать , но из за стучащих от страха зубов не сразу получается произнести внятно, на что Юнги лишь хмыкает. Омега бастард ему не сдался никаким боком, от него требовалось лишь выполнить эпизодическую, но в этой главе, не последнюю роль. И со своей задачей он прекрасно справился..

Вдох . Сегодня. Выдох . Сейчас.

— Я хочу. —взгляд альфы  опустился на , маленького и очень худого, но очень уверенного в   своих силах омегу. — Я хочу провести эту ночь с тобой. Чим-чим  ещё  не готов, так зачем заставлять? — Сделав глубоких вздох, и собрав все остатки храбрости, что крупицами отпадала от него, только от одного взгляда этого монстра, он подошёл ближе, и  уже хотел положить свою ладонь на грудь альфе, как тот перехватил её да секунду до прикосновения,—когда я сам иду в твою постель. — А ты очень хитрый, маленький кайот,— альфа откидывает тонкую руку в сторону, а своей в эту очередь хватает его за подбородок,  и подтягивает ближе к своему лицу. Только когда между ними остаётся пару сантиметров, а Чимин от страха за брата уже срывается в сторону этих двоих, останавливается.— Думал мог так легко меня обхитрить? Возможно ты и умён, но вижу что не на столько, насколько мне говорили. — Тебе про меня говорили?— боль на скулах была обжигающая до костей. На секунду Техену даже показалось, что он почувствовал запах подгоревшей плоти. — Ты сейчас серьёзно подумал, что я бы тронул омегу своего брата? Хоть и не понимаю, за что ты мог  ему приглянуться... но это совсем не важно сейчас,  когда он наиграется с тобой , мы посмотрим, что с тобой делать, а сейчас можешь свалить к нему, думаю он уже рвёт и мечет, не найдя тебе на месте, так что если хочешь остаться , не обещаю что здоровым, но хотя бы целым, сгинь.— сердце ускорило темп, и словно пичужка из клетки, оно вот вот  норовилось выпрыгнуть из груди. Дверь с треском раскрылась. Техен с самого начала знал, кто это, но сердце все равно сделало кульбит, и пообещало , что вот вот остановится. —Ты ведь здесь? О да, я знаю,— альфа еще не появился в комнате, но голос его оглушал, будто огромные грозовые тучи нависли над покоями принца.—Я тебя чувствую, и ты это прекрасно знаешь. В комнату зашел Чон Чонгук, а Техену в этот момент показалось , что он разучился дышать. Лишь видел эти длинные, закрывающие  вьющиеся волосы, по которым хрустальными каплями стекала, и разбивалась об мраморный пол родниковая вода. —Я ведь предупреждал тебя? —в два шага альфа оказывается около русоволосого, жмущегося к стене, и потерявшего всю былую уверенность, омеге, — Но ты видимо решил испытать себя на прочность.— Большая рука настолько резко опустилась на талию Техена, что омега от неожиданности вздрогнул, а буквально через каких то несколько секунд, его уже в прямом смысле выносили из комнаты, на что ни один из омег не смог даже ничего сказать. —П-подождите, —русоволосый до последнего цеплялся за все возможные ручки, лишь бы не позволить его маленькому малышу остаться наедине со своим палачем,— я не могу... А как..  Нет...А как же,— слова никак не хотели выходить из-за рта,  лишь какие-то обрывки фраз пролетали по комнате, от его Чонгуку было очень смешно. — Я не думаю, что ты там нужен, у твоего брата есть муж, так что оставь его,— омега замер. Он знал? ...Конечно он знал. Он правая рука Мин Юнги, кто бы сомневался, что тот не скажет ему.— Они сами решат свои проблемы, а я думаю, нам нужно решить свои. Что скажешь?— на этой фразе его резко отпустили, и Техен заметил , что принесли его на то место, где он и должен был ждать альфу.  — Тебе не кажется, что тебе стоит попытаться обьяснить мне все?Нет?—хитрая улыбка скользнула по лицу альфы, а в глазах четко читался азарт.— Если мне понравится твоё объяснение , я может даже и прощу тебя. *** Больше недели прошло с тех пор, как омега живёт в совершенно чужом ему городе. Здесь все другое. Строения, культура, погода и даже люди. Никто не может согреть этого одинокого ребёнка, в этих ледяной до  колючек стенах, да и не хочет. Всем все равно , что внутри у пленника их правителя чёрная дыра, залатать которую не в силах даже сам её владелец. Белые сугробы блестят, ослепляют , доводят до слез, а Сокджину и причины особо и  не нужно, чувствует как щеки покалывает, вот уже который раз за это утро. Но проще ведь говорить что это все морозное солнце, а не ад, что поселился в нем. Погода? Ким никогда не видал ещё столько снега. Хоть он и знал, что Намджун живёт на севере, не рассчитывал, что здесь  будет настолько холодно. Но не смотря на жуткий мороз, что трескал кожу, солнце все равно предательски смеётся в лицо омеги. Не знает ведь, что нельзя этого делать.Что у омеги траур по его мужу, который никогда в общем то и не был ему мужем, по его двум маленьким омежкам , которые живут в логове дракона, и ведь даже нет никого, кто мог бы спасти их из этого ада. Вот уже пятый день у него траур по своему дому, по людям и по спокойному небу над головой. Уже почти неделю он держит траур по себе. В то , что он умер, когда его посадили в ту карету, не на секунду не сомневается. Омега , сидящий у окна, и опустивший на своё лицо гримасу боли не замечает, что вот уже больше десяти минут он не единственный гость в этих покоях. Только вот альфа, что вот уже долгое время лишь смотрит  ему в спину, пытается  понять, что сейчас в голове  этого маленького, но но очень смелого ребёнка, небесной красоты, не может. Где-то внутри его зверь тихонько скребёт самые потайные стенки души, чувствует ведь, но понять, откуда эта режущая боль исходит, не получается.  А внутри Сокджина вулкан проснулся, выплеснул все содержимое в него,  и лишь ждёт, когда все расплавится, а после превратиться в пепел, разлетится с этой болью по миру, покроет землю, под которой лежит его папа. Тяжелая рука медленно опускается на худощавые плечи, от чего омега от неожиданности вздрагивает. — О чем ты думаешь?— альфа вроде и хочет прижать к себе этого мальчишку, что безвозвратно забрал его сердце, запер под семи замками, и поставил львов на охрану, но понимает, что тому и даром не нужна его любовь и забота, и лишь неловко перебирает пальцами по голой шее. Видит , как открытый участок кожи покрывается гусиной кожей, и резко отдергивает руку. Думает ведь, что младшему не приятен этот жест. Только Намджун и понятия не имеет , что такая реакция имеет другую причину. Ту, от которой сам омега пугается, потому что место, где только что были чужие холодные пальцы, горят огнём, требуют больше прикосновений. —Расскажи мне, может я смогу хоть как-то успокоить твои переживания? — Сможешь?— омега боится поворачиваться, чувствует как глаза вновь наполняются жидкостью, не покажет ведь свою слабость. Усмехается, — сможешь вернуть все вспять? Или оживить всех тех, кого убил?— замолкает, собирает оставшуюся силу, что вот вот с горошину будет, поднимается с тафты , упирается взглядом в чёрные глаза, от которых кожа по швам расходится,— или отправь меня к ним, — подходит ближе, —забери мои мучения, не хочу больше этого чувствовать, — бьет кулаком в твёрдую грудь, — избавь меня от этого чувства, что уничтожает меня изнутри,— слезы уже катятся с глаз , а кулак снова и снова соприкасается с чужим телом. Хочется сделать ему больно, что бы хоть на долю секунды почувствовать, что он подарил омеге, был ведь уверен, что тот сильный, под такой тяжестью не прогнется, только вот немного не рассчитал. Прогнутся то может и не прогнется, вот только сейчас оба слышали как с хрустом сломался, разлетелся на две части без возможности восстановиться обратно. Больно . Оба сейчас чувствуют нереальную боль. Намджун по сути ведь даже и не может ничего сделать. Всегда думал, что всё подчиняется ему, что все что он только не скажет, будет выполнено, а сейчас не может ничего сделать, что бы хоть как то унять эту сплошную окровавленную рану. Лишь резко обхватывает омегу, что бьется в истерике, все ещё пытающегося ударить его.— пожалуйста,— спустя какие-то секунды  паника отступает, а внутри омеги расплывается что-то доселе неизвестное, от чего кричать хочется ещё больше.— убей и меня тоже. —Никогда,— где-то макушкой чувствует, как альфа выдыхает ему, а следом оставляет поцелуй,— что бы я больше никогда не слышал из твоих прекрасных уст,— отрывается от волос, что так прекрасно пахнут, переводит взгляд на лицо, и одной рукой все ещё прижимая к себе парня, второй растирает  слезы по лицу, спускается  к губам, и нежно проводит сначала по верхней, а после по нижней, слегка нажимает, что бы те приоткрылись,— ничего подобного, иначе мне прийдется тебя как-нибудь наказать, а делать мне этого совсем не хочется. Сокджин так и стоял, не мог ничего ни сказать, ни шелохнуться , только как заворожённый смотрел на все те махинации, что проделывал альфа, и даже когда второй стал опускать своё лицо,  не пошевелился, и только когда почувствовал на своих губах чужие, вроде на секунду пришёл в себя, но только до того момента, пока они не сомкнулись. Не было ничего, чего он ожидал, знал ведь что рано или поздно это произойдёт. Только вот думал, что почувствует отвращение, злость , а на деле было лишь успокоение. Мягкие губы нежно скользят  по губам омеги, убаюкивающе расслабляют , как бы обещают, что с этого момента, их хозяин навсегда будет оберегать его, больше не позволит чувствовать одиночество. Сокджин никак понять не может, почему тело не хочет слушаться, мозг все твердит , нет , кричит, что так не нельзя, что нужно оттолкнуть, что есть силы, и влепить звонкую пощёчину, а тело лишь как восковая свеча в горячих руках размягчается, плавится, в этих больших руках готово принимать любую форму , какую захочет его альфа, чувствует, что под его ласками больше не может держать себя в руках, хочется больше. Только после того, как альфа отдаляется на секунду, а потом целует в уголок губ, медленно спускается к подбородку, оставляя мокрую дорожку, с губ омеги срывается томный стон. Хочется.  Хочется его до сводящих коленок. Руки  сами цепляются за плечи, в надежде найти опору, потому что иначе, мешком же рухнет на пол. Чужие пальцы вычерчивают, понятные только себе, узоры, и медленно спускаются к пояснице, и вот преодолев все препятствия, в лице расстояния, опускаются на мягкие ягодицы. Для Сокджина это было как окунуться после сна в ледяной источник. Дурман сразу испаряется, и уперевшись в грудь альфы отталкивает со всей силы. —Через два дня мне нужно будет уехать,— альфа потихоньку пытается прийти в себя, хоть и получается с трудом. Этот омега полностью  поглощает, каждый шрам заполняет собой, не даёт чувствовать себя не нужным,— на пару месяцев. — От меня ты хочешь чего? Зачем говоришь?— вроде бы и строго отвечает омега, пытается быть безразличным, а внутри чувствует , как что то рухнуло.— Если думаешь, что буду скучать, даже не надейся,— разворачивается, и отходит к окну. Направляет свой взгляд во двор замка, где конюх отводит лошадей в конюшню, не понимает , почему в душе зарождается обида. — Мой путь предстоит в Кабудан . —на этой фразе Сокджин дышать перестаёт, медленно поворачивается к говорящему, хочет , но боится  попросить взять его с собой, лишь беззвучно открывает и закрывает рот. —Хотел попросить составить мне компанию.— Видит , как меняется омега в лице и усмехается, — не хочу так надолго оставлять тебя одного. — Я правда смогу увидеть моих..— запинается,— моего малыша?— на что альфа лишь посмеиваясь , подходит ближе, целует не торопясь в лоб, при этом низким голосом буквально шепчет: « Все будет зависеть только от тебя», разворачивается, и идёт по направлению к двери, оставляя омегу наедине с бушующими эмоциями внутри. Только уже у двери оборачивается, и оставляет последний,обжигающе-горячий,  взгляд в глаза омеги, — сейчас к тебе прийдут слуги, расскажи им, что бы ты хотел взять с собой,— и покидает комнату. И только когда альфа уходит , Сокджину кажется, что у него что то забрали. *** ~flashback~ 1,5 лет назад Солнце ярко палило площадь, но сегодня это никого не останавливало. Народ так спешил высыпать на улицы. Вот уже больше недели назад начался месяц Брумалия*. Каждую день и каждую ночь люди пытались проводить на главной площади королевства. Днем, все торговые  ряды были переполнены, на прилавках с едой  были выставлены различные угощения, которые, каждый желающий мог отведать, все лавки с костюмами никогда в этот месяц не были пусты. Каждый хотел купить себе лучший наряд, что бы ночью, когда начнётся настоящие гулянки выглядеть лучше других. Ночью же происходило само торжество.  Люди,  нарядившись  в свои праздничные одежды, как   только солнце пряталось за за горизонт, разжигали костры, а  факиры на каждом углу показывали разнообразные фокусы. В городе витал аромат сладкой выпечки, а улицы окутавыли зазывающие мелодии музыкантов, что так умело справлялись с инструментом. Где-то на горизонте маленькие детишки уже выплясывали у огня, а их отцы , выпивая  все новую чашу вина, благодарили Диониса, за такой щедрый урожай, мельком , с восхищением , поднимали глаза на своих омег. Только двое мужчин не выглядели такими радостными, как остальные жители . Чёрные плащи полностью покрывали их головы, а тень от капюшона  прятала их лица. Альфы медленно расхаживали от прилавка к прилавку, временами останавливаясь посмотреть на веселящихся омег. Никто не обращал внимания на этих странный мужчин, что в такой праздник не пытаются ухватить себе красивых омег, а наоборот, прячут свои лица. Всем было все равно. Альфы подошли к прилавку с фруктами, на котором лежали огромные сочные грозди чёрного винограда. — Какое сейчас положение?— низкий, слегка хрипловатый голос вырвался из под тени, а его хозяин потянулся за гроздью.— Что сейчас по военным силам,— отрывает плод , и отправляет себе в рот, смакуя, пытается распробовать каждую нотку. — За пределами замка никто и понятия не имеет, что их страна на грани войны. Этот Пак умело все скрывает, видимо боится паники, что подданные могут развести.— Второй мужчина усмехается,— каждый день проводит на полигонах, где тренируются солдаты. Наивный.— закидывает виноградинку себе в рот,— он ведь действительно думает, что у него есть шанс победить. — Пусть тешиться , напоследок. — их разговор прерывают восторженные крики и аплодисменты, что кажется , уже захватили всю улицу. С каждой секундой крики становятся громче, а музыка , все ускоряется, а теперь стали слышны звуки мриданги, четко отстукивающие ритм. Альфы лишь переглянулись, и направились к толпе, что кольцом окружило что-то.  Кто-то подбадривающе выкрикивал возгласы, а кто-то лишь томно вздыхал. Найдя свободное место, мужчины устремили взгляд в центр, и так же как и все остальные, больше не смогли увести взгляд. В кругу , что жители сами сделали, кружился, плавно, словно лебедь танцевал на воде, ещё совсем юный златовласый омега, от красоты которого воздух у всех присутствующих одновременно закончился. Его белые , шелковистые одежды, словно легкая пелена , облегали его стройное тело, а накидка , что уже деле держалась, словно это были крылья , поднималась в воздух, с каждым новым  движением. То как он извиваться, не возможно было передать словами, а босые ноги так быстро перебирали по земле, словно и не касались её вообще. Его закрытые глаза , и приоткрытые пухлые , в полуулыбке, губы всем видом показывали, как омега наслаждается танцем, и вниманием, которым его не обделили. Нежно, еле касаясь, проводит пальцами по лицу, и доведя до подбородка, откидывает правую руку сторону, а другой же проводит по телу, немного задирая сорочку, что и так уже немного вылезла из шароваров. От этого действия по толпе прошёл глухой вздох. Все как один были потрясены пластикой и грацией этого златовласого ребёнка, которому на вид и больше пятнадцати не дашь, а на деле это сплошная похоть. Это точно был ангел, что спустился с небес, дабы усладить очи этих грешников.  Энергия, которая исходила от этого ребёнка, полностью поглатила все вокруг. Ещё не один омега так не действовал на  альфу. С самой первой секунды, когда он увидал это творение небес, зверь, что живёт в нем, встрепенулся, почувствовав этот дурманящий запах миндаля и нотками кофе, завыл, требуя забрать это чудо под свою защиту. То что этот ангел принадлежит хищнику, который на языке всегда ощущает вкус крови, не на секунду не сомневается. Знает, что ради этого омеги города разрушит, страны с лица земли сотрёт, только вкус боли не позволит чувствовать. Альфа вот уже несколько раз порывается выскочить в круг, схватить в охапку своего ангела, и увезти за сто морей, только вот второй мужчина не дает ему этого сделать. Каждый раз перехватывает, просит успокоиться, хоть и понимает, что тот не может. Музыка прекращается, а омега медленно разворачивается к публике и делает реверанс. На его лице читается удовлетворение, капельки пота , словно хрусталики в свете огня блестят, делают из омеги лучшую драгоценность мира. Его рубашка уже полностью намокла, и сейчас прилипает к коже, облегая стройное тело. Пуговки на рубахе до середины расстёгнута, открывает острые ключицы, что блестят, а полуоткрытая грудь, быстро  поднимается и опускается. Омега пытается восстановить дыхание, и пропуская руку в волосы, откидывает их назад. Альфа снова порывается к омеге, но его резко разворачивают. Вот именно сейчас он готов разорвать этого смельчака, кто это сделал, а перед глазами появляется чёрная фигура в капюшоне. — Юнги, пройди в себя. Что с тобой происходит,—он отпускает руки с чужих  плеч, и заглядывает в глаза своему брату. Не узнает. Они, что всегда чёрные, сейчас цвета свежей крови, и Хосок чувствует, что если будет ещё останавливать Мина, это будет его кровь. Он слишком хорошо его знает.— Я не понимаю, что с тобой такое. — Мой зверь, — Мин выдыхает, пытается успокоить его,— он реагирует на этого омегу. — Подожди, — Хосок отворачивается, трёт себя по губам, и снова поворачивается, — ты хочешь сказать, что он твой истинный? —Да, — Юнги разворачивается к толпе, но его омеги и след простыл, а толпа потихоньку растекается,— Черт, — выругивается. Вот уже готов пойти по запаху, потому что зверь внутри уже все исцарапал, только его снова останавливают.— Что ещё? Из-за тебя я упустил его. —Юнги,— Хосок выдыхает, не знает как сказать. —Я найду его, и заберу с собой, посажу рядом на престол. Весь мир будет приклоняться перед его красотой. —Юнги. Его зовут Пак Чимин, и  он наследник этого королевства. ~the end ~ *** Холодный ночной ветер окутывает Тэхёна, словно в огромное одеяло, только лучше не становиться, потому что это режущий взгляд из под чёрных ресниц покоя вот уже двадцать минут не даёт. Почти пол часа назад его насильно вынесли из спальни брата, и с тех самых пор все что между ними было, это тишина. То ли от страха, то ли от неловкости, но омега и слова из себя выдавить не может. Страшно. А вдруг он не поймёт? Как объяснить, что обычный слуга, вдруг оказался сыном короля? Даже если захочет, не сможет. Но то леденящее душу молчание топит Тэхёна ещё сильнее. — Как давно,— боится понимать глаза на альфу, все так же стоит перед ним , и продолжает перебирать полы своей затертой рубахи, — как давно вы знаете про меня? — Какая разница?— издевается, знает что омеге страшно, но он сам виноват. Пришёл бы он сегодня сам сюда, не испытал бы этого никогда. — Большая.— поднимает взгляд, и делает шаг в сторону альфы,— пожалуйста, скажите мне, как долго? — Примерно сразу, как вы с братом поселились во дворце. Воздух у омеги моментально заканчивается. Он знал. Он все это время знал. Издевался. Играл. Больно не от того, что альфа так поступил, больно от того, что в сердце он уже поселился, и уходить не хочет. Больно потому что он Чон Чонгук, который возможно и сейчас играет. Юнги прав, получи он своё, омега ему надоест, а Тэхён сломается, потому что сердце уже пропускает удар, когда альфа касается его щеки, медленно опускает руку на шею, и притягивает с себе. Больно, потому что запах альфы дурманом бьет по голове, а большая твёрдая грудь, на которой покоится голова омеги, равномерно опускается и поднимается, заставляя шевелиться  чёрную шелковую рубаху. —Отпустите меня, — не требует, молит. Потому что понимает, что растечется в лужицу, простой они ещё пару минут в таком положении. — Мне больно. — Не хочу,— ещё крепче сжимает в своих руках , словно в тисках,— ты принадлежишь мне, и твоё место всегда рядом, а ты , маленький хитрец, вздумал самовольничать. От этой фразы в омеге мир перевернулся. Всю жизнь он запрещал кому-либо указывать себе, а тут, этот , хоть и властительный альфа, решил что этот живой омега, живая личность, его собственная игрушка. Кровь от этого закипела в венах, и Тэхён , что есть силы оттолкнул Чонгука. — Нет, — отошёл на пару шагов, и направил свои, кидающие молнии, глаза в чужие чёрные,— я не ваша собственность, мне все равно кто вы, но если вы так относитесь к людям, словно к каким-то вещам, то я даже знать вас не желаю. Вы мне не приятны. — видел как в глазах альфы сначала появляется не понимание, а потом какой-то злобный оскал.— Вы можете сделать со всеми что угодно, вы ведь держите здесь  всех в страхе, только вот  я больше вас не боюсь. Омега разворачивается, и направляется в сторону выхода,— надеюсь вы услышали меня,— оставляет наедине с собой не понимающего, что только что произошло, альфу. Смешно становиться от того, что Чонгук просто ведь хотел сказать, как этот маленький, худощавый омежка ему дорог. *** Свет луны сквозь занавески пробирался в спальню. Обстановка в комнате была все такая же, как и когда младший Чон вынес Тэхёна на руках. Юнги все ещё продолжает сидеть на постели, ожидающе смотрит на маленького хрупкого омегу, что все так же жмётся в углу. Темно-коричневый балдахин покачивался на сквозняке, привлекая внимание маленького принца, старающегося хоть как-то отвлечь себя от, терзающих до жути , мыслей, что засели в его голове. Сегодня. Именно в этот момент к  Чимину приходит осознание. Принять ту простую истину, что он понял, пока чёрные глаза , до угольных дыр сжигали его тело, раскалённой печатью оставляли свои метки, до плавящейся кожи, до хруста костей. Он больше не будет собой. Тот хрустальный мир, который выстраивал все эти семнадцать лет, мигом рухнули пред ногами этого монстра, монстра, что и сейчас сидит, облизывается, знает ведь, что бес плоти на свих лапах не останется. Сердце омеги положит в них, и выпустив когти, разорвёт на части. Чимин знает, что сегодня он перестанет быть живым.  Перестанет быть в гармонии с собой. Больше не сможет быть человеком, у которого есть право на ошибки, не будет человеком, который хоть раз ещё сможет полюбить, больше не станет следовать зову своего сердца.  Больше не будет делать то, что любит. Навсегда оставит своё сердце в хрустальном ларце, а потом положит его рядом с могилой папы. Станет только оболочкой, существующей для мести. Сколько бы ему сейчас боли не причинили бы, все вытерпит, со всем справиться, будет крепким. Никто больше и представить не сможет, что на душе у омеги. Он пообещал, себе  пообещал, и намеривается выполнить свою клятву. — Ты так и собираешься всю ночь простоять в этом углу?— Юнги видимо наскучили эти переглядки в тишине,— ты сказал что эту ночь проведёшь со мной в постели, так будь любезен,— фыркает,—сдержи своё слово. Я ненавижу тех, то попусту раскидывается словами.— Ветер из открытого окна покружился в быстром танце по покоям, приглашая с собой огонь, что освещал спальню принца. Пламя пару раз качнулось, рябя в глазах, а следом, потухло, опуская покои в тьму. Лишь луна теперь освещала комнату. Теперь Чимин чувствует ещё больший страх. Ощущение неизбежности по нарастающей бьют по голове. — Тогда ты должен ненавидеть себя,— делает шаг в сторону кровати,— ведь это именно вы обманом притащили меня сюда, а потом также, убили моего отца.— ещё один шаг. Прежде чем требовать от других, научитесь сами отвечать за свои слова. Может, тогда я хоть немного изменюсь в вашу сторону. — Котёнок,— альфа встает с кровати, от чего Чимин немного дёргается назад,— если честно, мне вообще все равно что ты думаешь обо мне,—врет,— я просто даю тебе сейчас шанс, самому решать. Либо ты сам идёшь ко мне, и тебе не будет больно, либо все повторится, как в прошлый раз. Думаю тот опыт тебе не совсем понравился, так что у тебя есть ровно пять секунд. Пока я считаю, а потом пиний на себя. Один,— тишина, Чимин как стоял на одном месте, так и продолжает. Не получается. Ноги будто корня многовековых дубов обвили, пошевелиться не может. Знает, что лучше пойти, только все время появляется чувство, будто сам на казнь идёт. —Два, — «может я смогу раньше умереть?»: думает, не знает как. Добежать до окна он не сможет, Юнги перехватит его на раз-два. Попытаться напасть на него. Альфа быстрее , сильнее и проворнее. Только в ловушку попадёшь. — Три,— обманом попытаться усыпить его, а после попытаться сбежать? Он точно на такое не поведётся. — Четыре,— остаётся только сдаться. То, чего он боялся больше всего. Прийдется подчиниться. Дзюдо —Пять.— маленький шаг. Мин видит, как трудно Чимину это даётся, молчит, только наблюдает, про себя восхищается стойкости этого ребёнка, силе которого позавидовали самые лучшие воины его армии. Они даже рядом с ним не стоят. Ещё один шаг, и ещё, а за ним и ещё один. И вот он , такой беспомощный стоит перед этим альфой, что только от одного вида сердце в пятки убегает. — Вот я, стою пред тобою, ты счастлив? — Сними с себя эти одежды,— игнорирует, лишь поднимет взгляд в глаза омеге, и садится на перину.,— они здесь явно лишние. Ломать новую игрушку не интересно, да и не правильно , но вот если она уже сломана, ты же не останешься виноватым, за то что доломал? Маленькие трясущиеся руки цепляются за полы сорочки, боятся делать то, что только что приказали . —Я не понял, ты меня плохо расслышал? Или мне тебе на пальцах разъяснять , что мне нужно?— нервно выдыхает, больше не может терпеть. Этого омегу хочется. Хочется во всех позах, в каждой точке этой комнаты, да и не только. Хочется в своём сердце, и в своей голове. Хочется держать за руку, целовать. А ещё  больше хочется, что бы он сам брал за руку, что бы первый целовал. Только обьяснить это никак не может, не умеет. — Я не могу, мне сложно,— опускает глаза на свои руки, ещё сильнее сжимается, будто в щелочку собирается пролезть. — Я конечно могу и сам сделать, но только вот тебе это не факт, что понравится,— большие руки уже потянулись к пуговицам на рубашке, но Чимин дёргается назад, чем вызывает смех альфы.— Вот и умничка. Я знал, что ты у меня самостоятельный. Маленькие пальчики принялись медленно растёгивать пуговички одну за одной, и когда с последней было покончено, он опускает  руки обратно, только вот Юнги это явно не устраивает. — Я сказал снять , а не расстегнуть,— хмуриться, с этим ребёнком даже тяжелее, чем ему сначала казалось. Легким движением руки, Чимин скидывает шёлк, что предпочитает носить. Элемент одежды быстро скользит уже по оголенной спине, и спадает вокруг ног. — Теперь развяжи свои шаровары,— говорит тихо, медленно, специально, что бы научить омегу повиновению. Ждёт , когда же тот вновь наступить на те же грабли, что бы наконец прекратить эту долгую и мучительную игру. Робко омега тянется к ремешку на своих штанах, и как можно медленней развязывает его. Не хочется от слова совсем. Боится. Пытается оттянуть этот момент на как можно подольше. Все ещё надеется, что сейчас в дверь кто-то обязательно постучит, и его личному мучителю прийдется уйти. Но никто не стучит. Не хочет спасать маленького ребёнка, попавшего в капкан к хищнику. Никто и не спасёт. Шаровары в след за рубашкой слетают с стройных бёдер, оставляя этого  сломанного омегу нагим перед тем, кто уже готов разорвать эту плоть, клыки облизывает, вот вот прыгнет, и зальёт всю комнату кровью. Омега старается закрыться руками, только Мин раньше их перехватывает, и тянет Чимина на себя , а второй в свою очередь, словно ничего не веся влетает в перину, сразу же оказывается прижатым альфой. Чимин чувствует , как бёдра покрываются синяками от сжимающих их пальцев. Больно, кажется что тело превращается в песок,  и улетает вместе с попутным ветром. Как же омеге хотелось бы, что бы в жизни все оказалось так же, только это не с жизнь из его мечт, а мир не кузница, где желания выковывают. Юнги целует его медленно, сначала переходит на подбородок,  спускается, оставляет букеты синяков на шее, а Чимин все что может, это со всей силы жмуриться и считать до тысячи, в надежде, что когда закончит, этот ад прекратиться.  Снова поднимается к губам, целует, оттягивает зубами чужие губы, заставляет открыть глаза . Руками по голому телу проводит, не знает, что для омеги это на ровне с мучительным наказанием, когда гвоздями тело расцарапывают. Больно от той несправедливости, в которой он родился. Больно за то, что именно эта семья, чью фамилию он носит, уничтожила его семью. Больно, от того что он не может ничего исправить, не может вообще ничего, только лежать придавленным этим львом, что из пасти все время вытекает кровь. —Расслабься,—  Юнги засасывает мочку уха. Противно. Это все о чем сейчас может думать Чимин. Старается перестать думать об этом. Вспоминает танцы на площади в праздники, прогулки на лошадях с отцом, посиделки по ночам с Сокджином и Тэхёном. Не получается. Только слезы скапливаются в уголках глаз. Пытается придумать причину, почему ему нужно жить, не находит не одной. Сейчас Юнги выиграл. Он получил своё, только вот Чимину нужно будет научится просыпаться по утрам. Юнги целует его грудь, прикусывает сосок,  знает же, что такие ласки для Чимина похуже смертельных пыток будет. Усмехается, повторяет со вторым тоже самое. Омега под ним дрожит, как лист на ветру. Шепчет себе в голове, что это последний раз,  когда позволяет ему к себе как прикасаться. Терпит. Мин спускается на впалый  живот, пересчитывает каждое ребро, целует его бёдра, всасывает в себя кожу, отпускает уже со своей отметиной, снова повторяет свое действие, а в этот момент Чимину хочется уснуть навсегда, потому что терпеть это больше сил нет. Хотя, как понимает омега , тогда были ещё цветочки, потому что когда чувствует, как внутри него появляется инородное тело, волком выть хочется. Пытается соскачить с чужих пальцев, только вот его сильнее прижимают к кровати, не дают возможности даже пошевелиться. —Пожалуйста, не надо,— не кричит , лишь шёпотом молит.Чувствует как на шее клыки сошлись, слышит, как кожа лопает под чужими зубами. Вот она, точка невозврата. Теперь он точно и безоговорочно принадлежит этому монстру. —Малыш, я не останавливаюсь, и тебе хочу посоветовать.— Снова поднимается к губам, целует, а потом заканчивает свою фразу,— Решил что-то сделать, иди до конца. — Снова касается губами чужих, только на этот раз углубляет. Раскрывает  чужие напряжённые губы, врывается языком, подчиняет себе этого омегу. А тот и не может бороться. Альфа нежное тело своими отпечатками заполняет, сжимает бёдра, переходит на ягодицы. Его хочется касаться, и пока он не удовлетворит свои желания, не отпустит никуда. Хоть и знает, что никогда больше не удовлетворит. Всегда ему будет мало. Этого омегу нужно в музеях под стеклом хранить, в личных апартаментах, что бы всегда был рядом, глаз любовал, потому доселе Юнги красоты не видал, только когда под собой этого златовласого ангела разложил, осознал. Закидывает его ноги на себя, одним взглядом приказывает обвить свою талию , добавляет ещё один палец,  видит , как тот жмурится, кусает его за подбородок. Внутри разводит пальцы, видит как тому неприятно, но ничего с собой поделать не может, продолжает двигаться. Проверяет в последний раз, и проталкивается внутрь. От боли, что окутывает , слезы из глаз омеги текут рекой. Хоть и знает, что обязан терпеть, не может, дергается назад, только вот Юнги не позволяет ему это сделать. Входит полностью, и останавливается, даёт привыкнуть. Только после того как тот хоть немного привык, начинает двигаться. Чимин сгибом локтя лицо закрывает, видеть не может, только вот альфу это выводит, от чего тот получает резкий толчек, с пронизывающей болью. — Ты должен видеть мое лицо, —с этой фразой, откидывает его руку. Толчки ускоряются, только вот удовольствия Чимин вообще не получает, только чёрная дыра, которая с каждым разом все больше становится. Не может справиться. Снова заливается слезами. Юнги сцеловывает мокрые дорожки на лице, и ускорившись, кончает. Он хочет остаться рядом, обнять к груди, и попросить за все прощения, но не успевает. Омега озвучивает свою просьбу раньше. — Можно мне побыть одному?—Юнги слышит, как голос дрожит. Не хочет оставлять одного. Где-то то внутри его зверь начинает поскуливать, просит не оставлять. Но не может остаться. Он сейчас ничего не может. И именно поэтому ненавидит себя за то , что не может сейчас ничего сделать, что бы прекратить это.  Только целует в лоб, и надев одежды, покидает спальню. Только не знает, что как только он уйдёт, его омега сразу же встанет с кровати, и подойдёт к будуарному столику, где в одном из ящиков прячет снотворное, которое ему давали дома, когда его мучали кошмары. Он не знает, что его омега, снова ляжет на кровать, на которой только что потерял себя, выпьет всю колбочку, и закрыв глаза, будет ждать, когда папа и отец прийдут забрать его.