Клянусь, я умирал миллион раз

Пронзительная трель будильника прошивает сознание Питера не сразу. Дёрнувшись, он несколько раз долго моргает, прежде чем осознаёт непривычную для его новой реальности тишину и… нормальность. Снотворное так и лежит на прикроватной тумбочке нетронутым, а голова не полнится липкими обрывками кошмаров и чужих голосов. Вчера он просто… заснул. Рухнул на кровать без задних ног, едва сумев стянуть с себя верхнюю часть костюма. Тело ныло от усталости, усталости чертовски приятной, настоящей, ни капли не похожей на ту, которую он раз за разом искал в петле адреналина и физической боли. Впервые за долгое время его палач взял выходной. — На работу не опоздаешь? — интересуется мужской голос, и Питер уже слишком к этому привык, чтобы как раньше обжигаться кипятком, резать себя бритвой и подскакивать на потеху окружающим. Ворчливое «не беспокойся, мамочка» Гарри встречает красноречиво выгнутой бровью, провожая взглядом удаляющуюся спину Питера, покрытую белыми нитями шрамов и росписью гематом. — Это только что была попытка пошутить или предсмертная агония? — Полагаю первое. — Дурные привычки имеют свойство возвращаться? — Не надо сравнивать моё чувство юмора с ЗППП. Гарри не отвечает. Достав с верхней полки банку кофе, Питер высыпает остатки в кружку, рассеянно глядя на то, как получившаяся жижа смешивается с остатками предыдущей. В открытое окно, вечно дребезжащее от малейшего порыва ветра, мягко льётся утренний свет. Пространство вокруг рябит и колеблется, будто ускользающее воспоминание, а в голову, всё ещё немного ватную после короткого сна, ядовитой змеёй проскальзывают мысли о Кевине — сыне Боба, нанизываясь друг на друга, точно гроздья отравленных плодов. Сумел ли он пережить эту ночь, кажущуюся бесконечной? Пошёл ли он утром в школу, как это сделал Питер после смерти Бена, чтобы только не оставаться один на один с мыслями, вытесняющими из собственного тела? Не появится ли однажды на пороге его, Питера, комнаты Боб, придерживающий руками собственные кишки? Боб, который по нелепой случайности оказался не в том месте и не в то время, а теперь потерявшийся в бесконечной и холодной тьме, молящий сломанный маяк указать ему путь домой? Кипяток ошпаривает Питеру руку. Дёрнувшись от неожиданности, он тихо чертыхается, вытирая пульсирующую кожу о штаны. Пространство вокруг приходит в движение, заполняя кухню звуками города. Долив в кружку воды, Питер заставляет себя сосредоточиться на догадке, скребущейся в его черепной коробке со вчерашнего дня. «Старикан реально выжил из ума, раз решил, что на тебя стоит тратить столько хороших ресурсов». Так, кажется, сказал тот наёмник? Что, если Уэйд ошибся и заказчиком был кто-то другой? Тот, у кого достаточно ума и возможностей, чтобы действовать настолько скрытно, что даже Питер не заметил, как в уровнении появилась новая неизвестная?.. Вслушиваясь в мерные удары ложки о стенки кружки, Питер судорожно перебирает в голове всех тех, кому в последнее время он перешёл дорогу, но мысли об Уэйде — Дэдпуле — назойливо цепляются за края его сознания тем успешнее, чем больше он старается их игнорировать. Сейчас, на залитой солнцем кухне, вчерашняя ночь казалась не более чем выдумкой его измученного сознания. Фантазией, в которой ему было позволено вернуть, отобрать обратно частичку самого себя. Вспомнить, что чужое присутствие рядом заставляет не только прятаться в крошечной ванной, но и чувствовать себя пьяным: от смеха, от боли, которую больше не нужно прятать, от дружеских прикосновений, совсем не похожих на удары, помогающие забыться как пущенный по венам наркотик. Отдёрнув пальцы от ложки, со звоном ударившейся о кружку, Питер недоумённо, почти обиженно хмурится, словно его предали собственные мысли. В желудке неприятно холодеет, вторя паучьему чутью, мечущемуся в попытках понять, откуда исходит опасность. Отставив нетронутый кофе, Питер упирается руками в столешницу, ища хоть какую-то опору. Скальпель рационализации вскрывает его грудную клетку, безжалостно продирается через грудину и рёбра. Раздвигает кости. Всё лишь для того, чтоб обнажить таинство органов, а не божественное начало. Всего-навсего таинство органов, которое иногда сбоит. «¡Y tenía corazón!» — мрачно думает Питер, невесело усмехаясь своим мыслям. На периферии тёмный силуэт Гарри вспарывает ткань реальности как остро заточенный нож. — Что? — резко спрашивает Питер, мотнув головой в его сторону. Гарри молчит, и это молчание рентгеном просвечивает Питера насквозь, выуживая на поверхность всё то, о чём он даже боится подумать. Словно почувствовав это, Гарри небрежно пожимает плечами. — Просто вдруг вспомнилось, как мы пытались стащить рождественскую ёлку. Ты тогда ещё чуть не получил дробью в зад. Плечи Питера медленно расслабляются. Первый смешок выходит вымученным, на самом выдохе. — Не напоминай. Я правда не знал, что это частная территория. Тому старику следовало поставить больше предупреждающих знаков, а не охотится на нас как на фазанов. — Скажи это моей бедной спине, которая тащила на себе твою нелегкую тушу, — усмехается Гарри, не сводя с посмеивающегося Питера цепкого взгляда. — Эй! — с притворным возмущением вскидывается Питер. Приятные воспоминания о них, ещё совсем юных, по-своему счастливых и переполненных мечтами, увлекают его за собой как болотные огни. — Это был вопрос жизни и смерти! Гарри закатывает глаза. Присаживается на единственный стул и задумчиво молчит. Поза его неуловимо меняется: хищная заострённость линий становится более мягкой, пропадают тени, делающие его лицо похожим на восковую маску, оживает взгляд. — Это был ботинок. — Ботинок, который мне купила тётя Мэй. — Всё ещё ботинок, Паркер. — Всё ещё вопрос жизни и смерти, Осборн. Гарри улыбается. Открыто и искренне. Улыбка преображает его лицо, стирая прожитые годы и тотальное одиночество, разъевшее его изнутри. — Не думаю, что наличию двух ботинок миссис Паркер обрадовалась бы больше, чем отсутствию в твоей заднице дроби. — Учитывая, сколько обуви я перепортил до этого? Сильно сомневаюсь. Теперь Гарри откровенно смеётся, но тому, что внутри, тому, что пришло на смену настоящему Гарри, не сразу удаётся воспроизвести этот звук, пропустить его через себя и не отринуть как инородную вещь, причиняющую боль. — Я скучаю по тем временам. — С неожиданной теплотой говорит он и тоской в его голосе можно затопить города. — Ты даже не представляешь, как невыносимо я по ним скучаю, Пит. — Знаю, Гар. Я знаю. — Нам было отведено слишком мало времени, чтобы насладиться этой… — Гарри неопределённо машет рукой, снова ссутулившись как каменная горгулья. — Беззаботностью. Ощущением, что всё ещё впереди и мир не катится в огненную Геенну. — Но оно у нас было. Иной раз этого достаточно, чтобы засыпаться и просыпаться по утрам. Гарри досадливо морщится. Слова Питер вкручиваются ему в виски и дробят, дробят, дробят остатки его распадающейся личности. — Достаточно до тех пор, пока ты не начнёшь понимать что с этим всем стало. Пока кусок за куском у тебя не отнимут и это. — Я понимаю, о чём ты, Гарри, но… — Ни черта ты не понимаешь, Паркер! Питер со щелчком закрывает рот, ошпаренный неожиданной ненавистью. — Ни-чер-та! — шипит Гарри. Лицо его снова раскалывается, распадается на части, затапливая комнату гнилостным дыханием смерти. — Ответь мне только на один единственный вопрос: оно того стоило, а?.. Все эти люди, которых ты даже не знаешь? Которые тебя презирают? Твоё неуёмное чувство вины? Всё это стоило.. — Гарри вдруг запинается, словно кто-то задул внутри него огонь, выдыхает беспомощно и потерянно, — стоило нас? Дыхание в груди Питера замирает. — Ты закончил? — глухо спрашивает он и, не получив ответа, нетвердой походкой направляется обратно к себе в комнату, оставляя позади сгорбленный силуэт, отвергаемый лучам солнца. — Мне нужно собираться на работу.

***

Сидя на крыше Метлайф-Билдинг, Питер задумчиво жуёт хот-дог, стараясь отрешиться от вкуса пепла во рту. Под ним Манхэттен, расколовшийся на миллиарды янтарных осколков, и он как никогда чувствует себя застывшим в нём насекомым. По неосторожности прилипшим к смоле и больше не сумевшим из неё выбраться. Дожевав остатки хот-дога и отряхнув руки, Питер делает глубокий вдох. Шум города остаётся где-то далеко внизу. Всё, что у него есть сейчас — шорох ветра и доносимый им смех Мэгги, ребячески вышагивающей по парапету. — Питер, это так невъебенно круто! — с восторгом кричит она, без малейшего страха раскачиваясь туда-сюда подобно кукле-неваляшке. Питер посылает Мэгги снисходительную улыбку, наблюдая за тем, как на ветру развиваются её волосы и школьная юбка, испачканная в машинном масле. Как тонкая фигура в огромном шатре, усеянном золотыми софитами, хлыстом рассекает тьму ночи. Как из-за улыбки, озаряющей круглое лицо, начинают двигаться веснушки... Наблюдает за тем, чему никогда не быть запечатлённым его фотоаппаратом. Торжество жизни, через призму смерти. Сияние погасшего мира. — Что? — кричит Мэгги. — Мне семнадцать! И вообще я мертва. Какой смысл быть правильной, когда твоё тело кормит червей? Скажи спасибо, что я не подглядываю за тобой в душе! — Предпочитаю не знать такие подробности и ещё кучу похожих подробностей, спасибо. — Оу, тогда ты точно не захочешь слышать о том, что та мерзкая старуха, миссис Перкинсон, просто пожирает твоё тело глазами. Питер фыркает в ответ на ехидную улыбку Мэгги, брошенную ему через плечо. — В последний раз я слышал, что только за её испорченный газон буду гореть в аду. Удивительно на что идут люди, чтобы вернуться с того света и сообщить мне об этом. — Ты никого не оставляешь равнодушным, — щебечет Мэгги, высунув язык от старания. — В этом-то и проблема. Глядишь, у меня бы было меньше посетителей желающих сообщить в три часа ночи, что их ирисы — произведение искусства, которое я изничтожил своим мерзким телом, пока плохой парень делал из меня отбивную. Мэгги останавливается на середине парапета, уперев руки в бока. За её спиной город переливается точно чешуя гигантской рыбы, отражающая весь имеющийся в мире свет. — Я же говорю — мерзкая старуха. Похожа на мою училку по искусству. Может, надо было этими ирисами ей весь сад засадить? В форме среднего пальца. — Её не убедило моё обещание обратиться к охотникам за привидениями и проклясть её в ответ, — кисло замечает Питер, сталкивая вытянутые ноги носками, — так что если бы я последовал твоему совету, то она, наверное, подняла бы на уши весь ад. Мэгги так громко хохочет, что в какой-то момент оступается и теряет равновесие. Похолодев от ужаса, Питер дёргается вперёд, вскидывая руки. И только запоздалая мысль, что для этого уже слишком поздно, парализует кончики его пальцев, дрогнувших в миллиметре от контролёров. Мэгги возникает на том же самом месте через пару секунд. — Драматическая пауза, — деловито сообщает она. — Так что там мистер Перкинсон? Сильно удивился проявлению твоих садоводческих талантов? — Нет, — вздыхает Питер, по-прежнему со стыдом вспоминая вытянутое от удивления лицо мужчины, заставшего его у себя в саду поздней ночью. Зрелище, стоит признать, и вправду было то ещё: незнакомый парень в дождевике яростно высаживает ирисы, переговаривается с кем-то невидимым и демонстративно громко исполняет весь репертуар песен ABBA, то ли в отместку, то ли просто от скуки. К чести мистера Перкинсона первый вопрос, который он задал подпрыгнувшему от неожиданности Питеру, был «хотите чаю?». — Отпоил чаем сочувственно похлопал по плечу. Думаю, мы прекрасно друг друга поняли. — Ты рассказал ему о нас? — «Сэр, ваша покойная жена навещает меня целую неделю подряд, проклинает, плачется по погибшим ирисам и испорченному газону. Что? Почему к вам не приходит? Не знаю. Наверное, траву она любит больше, чем вас»? — По-моему неплохо. — Позволь ему спокойно прожить старость. Улыбаясь, Мэгги открывает рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент передумав, молча отворачивается. Широко раскинув руки и сделав глубокий вдох, она на некоторое время замирает, а потом, без всякого предупреждения, начинает кричать во всё горло. Когда она замолкает, грудь её тяжело вздымается. Или Питеру просто хочется вообразить хоть какую-то иллюзию нормальности. — Знаешь, о чём я очень жалею? — помолчав, спрашивает Мэгги. Спрыгнув с парапета, она опускается рядом с Питером на холодный бетон, устремив задумчивый взгляд на верхушки зданий, похожие на падающие звезды. Загадай желания у тебя не исполнится ни одно. — Об очень многом? — Не представляешь насколько, — надтреснуто смеётся Мэгги. Пожевав губу, она неуверенно зовёт: — Эй, Пит. Давай представим, что я жива и встретила Человека-Паука. Он такой, — Мэгги понижает голос и расправляет плечи, стараясь казаться больше, — «эй, красотка, ты просто умопомрачительна! Запрыгивай ко мне на спину, прокачу тебя с огоньком». И вот мы летим и…и... каково это, а?.. Падать и знать, что не разобьёшься? Несмотря на комичность ситуации Питер не находит в себе силы даже улыбнуться. — Это как будто на пару мгновений перестать существовать. Лишиться мыслей и чувств, выйти за пределы собственного тела. Как будто... Как будто ненадолго, всего на пару секунд, стать частью всего. Мэгги шумно выдыхает, глядя увлажнившимися глазами куда-то за горизонт, куда-то, где Человек-Паук разговаривает забавным басом, отпускает совершенно ужасные комплименты и катает на спине замирающих от восторга девушек, опьяненных собственной молодостью, кажущейся им бессмертием. — Звучит, — наконец произносит она и кривит губы в подобие улыбки, — звучит просто невъебенно круто. Питер собирается что-то сказать, что-то пустое, потому что для таких как Мэгги не существует правильных слов, но его слух неожиданно улавливает тяжёлые шаги, которые определённо могут принадлежать только одному человеку, стремящемуся предупредить о своём присутствии. Следом раздаётся протяжное: — Паучо-о-ок! И дверь позади него стремительно распахивается. Растерявшись, Питер только в последний момент успевает натянуть лежащую рядом маску и повернуться к Мэгги, которая испуганно глянув на него, тут же растворяется в воздухе. — Оу… — медленно говорит Уэйд не решаясь двигаться дальше. — Я не вовремя, да? Ты-ы-ы чем-то занимался, пока я не припёрся? Вызывал НЛО? Самоудовлетворял себя? Возносил молитвы богу дождя? Это, в общем-то, неважно, потому что я готов присоединиться к любой твоей вечеринке даже если в списке приглашенных не значится моё имя. Глядя на Уэйда, замеревшего около двери в нелепой позе мультяшного воришки, Питер неуверенно улыбается, ни за что не желая признаваться самому себе, что где-то в глубине души очень надеялся на эту встречу. — Глупо спрашивать, как ты на этот раз нашёл меня? — То есть ты специально выбрал одно из самых высоких зданий в Манхеттене? Я одновременно польщён и раздосадован. — Нет, я… Просто не ожидал увидеть тебя сегодня. Уэйд прикладывает руку к груди, выглядя настолько оскорблённым, насколько это вообще возможно. — Скажи, что ты пошутил, Паутинка. Я могу пообещать помочь в каком-нибудь замесе и проспать, потому что две горячие латиноамериканки, сражающиеся друг с другом в грязи огромными фаллоимитаторами, это определённо то, что я хочу видеть. То, что я определённо не хочу видеть, так это то, как какой-нибудь чувак, с ненормальной тягой к убийству наёмников в красном, идёт ко мне, чтобы сделать очень и очень больно. Да, я регенерирую, но кто сказал, что отрывание, скажем, руки похоже на отрывание заусенца? Нет, блядь, это похоже на отрывание грёбаной руки. Так что да, две латиноамериканки — я, кстати, ставил на Бернандиту, ты бы видел, что вытворяет эта горячая штучка! — определённо могут быть мне интереснее чёртового Апокалипсиса. Но обещание угостить пиццей?! Да это же почти клятва на крови! — Оу… — медленно произносит Питер, заинтересованно склонив голову на бок. — Так мы идём есть пиццу? — Если ты не против, — шаркает ножкой Уэйд. — У меня даже есть право выбора? А как же клятва на крови и-и-и… Что там происходит с нарушителями? — Тебе не понравится то, что ты услышишь. Да и какая разница? Я слишком хороший друг, понимаешь, Паучок? Я не смогу применить к тебе этот кодекс. Вот так я дорожу нашей дружбой. Я просто… Просто спрыгну с вот этой вот крыши! — С вот этой вот? — уточняет Питер, откровенно веселясь. — Да, да, именно с вот этой вот! И пока я буду умирать, я успею вывести кровью на асфальте, что во всём виноват мой паутинный друг. Представляешь, что потом начнётся? Набегут любители тайн и загадок. Про нас снимут документалку. Подростки, обуреваемые сперматоксикозом и неуёмной сексуальной энергией, оборудуют на месте моего падения что-то вроде музея под открытым небом. Начнут продать всякие значки и плакаты с моим телом, размозженным об асфальт. Устроят спиритические сеансы, привлекая всяких сатанистов. Потом организуют экскурсии по местам моего последнего пребывания. Всё! Прощай спокойная жизнь! — В общем-то, у меня и так не было особого повода нарушать эту клятву. Конечно, я абсолютно не выспался из-за кое-кого, но кто вообще в здравом уме откажется от пиццы? Уэйду очень сильно хочется пошутить про двусмысленность прозвучавшей фразы, но Питер смотрит на него совершенно невинно, явно не осознавая, что сейчас ляпнул, так что он, в конце концов, сдаётся и не шутит. Подвиг, достойный памятника как минимум. — Только идиот, Паучок, — говорит Уэйд и невольно улыбается, наблюдая за тем, как Питер, что-то ворча о чистоте — даже о чистоте крыш небоскрёбов — поднимает обёртку от хот-дога. — Только идиот.