I'll find you when the sun goes black

      Не вернулся Фрэнк и следующим утром, и Джерард, непонятно отчего всю ночь проворочавшийся в постели без сна, еле удержался от того, чтобы спросить пришедшего утром для привычного осмотра врача о том, где его сосед. Здравый смысл подсказал, что даже задай он этот вопрос в небрежной и безразличной манере, это все равно показалось бы как минимум подозрительным, а в худшем случае он и сам отправился бы вслед за Фрэнком туда, где не был уже несколько месяцев, с тех пор, как «работа» над ним была завершена. Джерард не хотел вспоминать, что происходило в стерильных помещениях лабораторий, куда его, также, как и Фрэнка, раньше уводили каждый день. Однако эти картинки в отсутствие его соседа сами собой отчего-то возникали у него в голове все чаще и чаще, только вместо себя он видел на них Фрэнка, накачанного лекарствами и страдающего от кошмарных, вызванных препаратами и симуляциями видений о его родных и близких. Такова была «новаторская» методика «лечения» в Клиническом и научно-исследовательском центре BLind, именно так они и вытравливали из людей все человеческое — раз за разом заставляли переживать ужасные видения и не успокаивались, пока пациент не переставал на происходящее в них реагировать. Живой или мертвый. Поэтому Джерард, пытаясь заглушить нараставшую с каждым часом тревогу, старался вести себя естественно и ни единым мускулом лица не выдавать себя. И того, что он чувствует себя не так, как обычно.       Наступил вечер. Джерард сидел на постели и читал какой-то бессмысленный, пресный роман, одобренный для пациентов, чтобы хоть чем-то занять себя, когда дверь распахнулась, и в помещение на каталке ввезли Фрэнка. Он был бледен, еще бледнее обычного, но в сознании, хотя и лежал, словно в ступоре, прижав руки к телу. Дракулоиды все так же аккуратно переложили его на кровать и ушли, прихватив с собой каталку, а Фрэнк тут же закрыл глаза и, грузно перевернувшись на левый бок, забылся сном.       Джерарду стоило очень больших усилий не вскочить с места сразу же после ухода санитаров и не подбежать к кровати своего соседа, чтобы выяснить, что с ним произошло, и почему его так долго не было. Это желание в то же время казалось ему совершенно ненормальным, поэтому он всеми силами боролся с ним и оставался сидеть на месте. Он не понимал причину перемен в своем настроении и ощущениях, но эти перемены определенно не шли на пользу ему и его спокойствию.       Ночью Фрэнк спал очень беспокойно, он всхлипывал во сне, стонал и метался по кровати. А когда по боксу разнесся крик ужаса, в очередной раз проснувшийся Джерард не выдержал и подскочил к нему. В лунном свете, падающем из окна, лицо Фрэнка казалось совершенно измученным. А еще оно было мокрым от слез. Он тяжело и прерывисто дышал, сжимая руками одеяло, и Джерард, скорее неосознанно, повинуясь какому-то забытому инстинкту, легонько коснулся его руки, задержав на несколько секунд на ней свою ладонь. Фрэнк тут же успокоился и задышал глубже и ровнее, а затем открыл глаза, сонно нахмурился и в непонимании уставился на Джерарда.       — Ты кричал во сне, и я…       — Спасибо, — просто прошептал Фрэнк. — Спасибо.       Джерард на мгновение впал в ступор от этого отчаянно искреннего голоса, а когда решился наконец что-то ответить Фрэнку — обнаружил, что тот уже снова уснул. Джерард постоял у кровати Фрэнка еще пару минут, вслушиваясь в его спокойное, размеренное дыхание, а затем отправился к себе, но еще долго не мог заснуть, вспоминая его тихий шепот и изможденное, но все равно такое красивое лицо.       Следующим утром Джерард испытал чувство замешательства, не зная, стоит ли говорить с Фрэнком или тем более как-то упоминать то, что произошло ночью, но Фрэнк и сам никак не пытался идти на контакт — то ли опасался, что это был всего лишь мимолетный акт сострадания со стороны всегда бывшего к нему безразличным соседа, то ли просто осторожничал, посчитав, что из-за этого ему — им обоим — может не поздоровиться. Поэтому Джерард просто бросал на своего соседа быстрые взгляды, и вид парня, находящегося сейчас на кровати у противоположной стены, приносил ему какое-то патологически странное успокоение. Фрэнк же смотрел только в потолок, либо вовсе держал глаза закрытыми. Его голову снова разрывало от адской боли, которой отдавалось каждое его движение, а сам он был настолько обессилевшим, что просто лежал, пока за ним снова не пришли.       Вечером, когда Фрэнка привели обратно, Джерард уже спал. Айеро, пытаясь игнорировать слабость, с трудом уселся на кровать и впервые за все то время, что находился с Джерардом в одном помещении, сумел наконец как следует разглядеть его. Приятные черты лица, аккуратный, слегка вздернутый кверху нос, пухловатые губы и разметавшиеся по подушке темные волосы делали Джерарда довольно красивым в глазах Фрэнка, а когда Джерард заворочался во сне и слегка нахмурил брови, он не смог сдержать улыбки. «Если бы мы встретились при других обстоятельствах — я бы наверняка познакомился с ним поближе», — подумал Фрэнк, укладываясь и накрываясь одеялом, и усмехнулся этой нелепой мысли. Однако пусть она и была глупой, наивной и неуместной, она хотя бы не причиняла ему боль и не приносила кошмары, а значит, имела право на существование в его голове. Пока эти чокнутые садисты не отнимут у него и её.       Ночью Фрэнк снова спал плохо. Ему совершенно не давали времени на восстановление, и ни физически, ни психически он не мог спокойно выдерживать то, что с ним делали. Его тело болело, и он метался по постели, то и дело просыпаясь ото сна с гулко бьющимся сердцем после очередных вытрясывающих из него всю душу кошмарных видений. В последнее из таких пробуждений он, вскочив в холодном поту, снова обнаружил возле своей постели Джерарда. Тот сидел на полу, облокотившись на кровать и сжимая в свободной руке бутылку воды.       — Эй, эй, это я, все хорошо, — он сразу же поднялся на ноги и, открутив крышку, протянул бутылку Фрэнку.       Фрэнк медленно приподнялся на локтях и, устроившись более-менее горизонтально, взял протянутую воду и сделал несколько небольших глотков.       — Спасибо, — сказал он, возвращая бутылку. — Я Фрэнк, кстати.       — Джерард, — Уэй закрутил крышку и поставил бутылку на пол. — Вот и официально познакомились наконец.       Фрэнк горько усмехнулся.       — Скажи, Джерард, что они пытаются сделать со мной?       Где-то в глубине души Джерард ожидал этого вопроса, но все равно на мгновение впал в ступор, прежде чем тихо ответить:       — Они хотят сотворить с тобой то же, что и со мной, — Фрэнк поднял на него вопросительный взгляд, — избавить от способности чувствовать и испытывать эмоции. Я пока единственный, с кем это сработало, хотя через отделение за эти два года прошло достаточно много людей. Уж прости, что говорю это, но ты ведь не глуп, и, наверное, сам понял, что вряд ли в руках этих «светил науки» побывали только ты да я.       — В кулуарах и среди бунтарей ходили кое-какие слухи, — задумчиво произнес Фрэнк. — Никто точно не знал, что конкретно происходит. Поговаривали только, что есть места, из которых люди вроде меня уже не возвращаются, — он почесал голову и со вздохом опустил руку обратно на одеяло. — Что произошло с остальными?       Джерард присел на край кровати Фрэнка и на мгновение задумался, словно взвешивая на языке ответ.       — Сперва многие умирали в основном от неверно подобранной дозировки или побочных эффектов от препаратов, при помощи которых эти монстры пытались их «лечить», затем, когда вопрос «что и сколько» был решен, люди попросту не выдерживали и сходили с ума от всех этих ужасных галлюцинаций и симуляций.       Фрэнк судорожно вздохнул. Пусть он и не надеялся когда-нибудь выйти отсюда тем, кем вошёл сюда, или хотя бы просто живым, но информация, услышанная от Джерарда привела его в ужас.       — А как ты оказался здесь?       — Я был бунтарем и в основном занимался тем, что наносил вред Корпорации и, как ты понимаешь, из-за этого был на особом счету у Страшил. Мы с друзьями прятались в пустыне, но в один прекрасный день пошли на риск ради одного дела, которое, как я решил, может выгореть, и попались им в лапы. Парням удалось скрыться, а я неудачно споткнулся и не смог бежать дальше, и… — он пожал плечами. — Я пытался отстреливаться и отходить потихоньку, но меня ранили в бедро и схватили. Они не стали убивать меня или надевать на меня маску, а просто привезли сюда, чтобы я послужил «великой цели», — голос Джерарда стал тихим, и Фрэнк пожалел, что задал этот вопрос — что бы ни происходило тогда, прошлое было недоступно и стёрто для них обоих, а значит не было смысла и вспоминать о нем. Хотя ещё об одном Фрэнк захотел узнать:       — Какая она, пустыня? — спросил он, отодвигаясь вплотную к стене и похлопывая рукой по постели, указывая на освободившееся место.       Джерард устроился поудобнее бок о бок с Фрэнком, откинул голову назад и посмотрел в потолок, словно пытаясь разбудить в себе эти воспоминания, а затем вздохнул.       — Она прекрасна. Пусть и горячая штучка, — Джерард легонько усмехнулся собственной шутке и продолжил. — На солнцепёке, конечно, ад, но когда солнце садится, она расцветает совершенно другим красками. Спадает жара, становится легче дышать, и она начинает казаться тебе лучшим местом на планете, пусть и со своей, совершенно особой атмосферой и красотой. А когда становится темно, можно улечься на ещё теплый песок и смотреть на звёзды. В Баттери Сити не видно ни одной, но там… Их множество, Фрэнк, целые тысячи, бескрайнее море светящихся точек, и ты смотришь на них и забываешь, кто ты и что ты, думая только о том, что ты — тоже часть этого бескрайнего моря. Я мог смотреть на них часами. Я рисовал их. И теперь мне так их не хватает.       Фрэнк поднял на него грустный, но полный тоски и понимания взгляд, и Джерард улыбнулся на это одними уголками губ. Он ещё долго рассказывал ему о пустыне, во всех красках описывая нетронутые человеком пейзажи закрытых для посещения зон, где вообще никого и ничего нет на многие мили вокруг, о своем любимом месте неподалеку от Баттери Сити, где можно было спрятаться буквально у всех на виду и наблюдать невиданной красоты закаты и рассветы, и так увлекся, предаваясь воспоминаниям, что не сразу заметил тихое посапывание рядом с собой, а вернулся в реальность только тогда, когда почувствовал умиротворяющую тяжесть и тепло оттого, что Фрэнк положил голову ему на плечо.