Я не знаю, зачем сделал это

В зале суда стоит гробовая тишина. Дело такое громкое, что зал забит битком, собрались все, кто знал или не знал нас. Коллегия присяжных удалилась для вынесения решения. Там собрались самые разноплановые представители социума - педагог, республиканец, консерватор, менеджер среднего звена, эколог, либерал, социолог, редактор новостной газеты, демократ, офисный клерк, прихожанин церкви святого Варфоломея и историк. Если эти свиньи вынесут хоть сколько-нибудь смягченный приговор, я взорвусь. Так быть не должно. Я перевожу взгляд на камеру с этим долбаным ублюдком и смотрю ему прямо в глаза. Светлые, пшеничные волосы, серая кожа, разбитое лицо и загнанный вид. Взгляд разноцветных глаз уставился на меня в упор. Один бледно-голубой, а второй черный как уголь. Меня пугают его чертовы глаза. Он не отводит от меня взгляд. Никакого проблеска стыда или, блять, раскаяния. Спокойное, сдержанное лицо. Видно, что глаза перепуганные, но виду не подает. Сидит смиренно, стойко. Так, будто принял свой приговор, хотя тот еще не огласили. Не долго это будет длиться. Тебя там сломают. - Считай, что мы выиграли, - адвокат довольно хлопает меня по плечу. - Что толку? Ее это уже не вернет, - я смотрю на него и мне хочется его убить, я сжимаю зубы, а он не отводит от меня взгляда, хочется убить его за этот взгляд, со всей дури луплю по столу. - Спокойно. Скоро всё кончится. Суд присяжных возвращается и усаживается на свои места. Судья просит зал встать. Сейчас будет зачитываться приговор. Встает их представитель. Старик-республиканец, сорока пяти лет в затертом костюме, который он, видно, одевает редко и только по особо важным случаям. Импонирует, что сегодня ты принарядился для меня, а теперь сделай мне одолжение - сотвори для меня чудо. Я на него рассчитываю. - Доказано ли, что деяние имело место? - старшина присяжных заседателей задает вопрос и тут же дает на него ответ, - доказано. Доказано ли, что деяние совершил подсудимый? Доказано, - он оглядывает зал с какой-то надеждой во взгляде, будто его поддержат и продолжает, - Виновен ли подсудимый в совершении этого деяния? Он делает эту тошнотворно-длинную паузу, которая заставляет меня выходить из себя. Я смотрю в глаза ублюдку в робе, смотрю на его реакцию. Тебя сейчас отправят на виселицу. - Виновен! Я ловлю этот жуткий взгляд этого ублюдка, а он медленно закрывает глаза и выдыхает. Опускает голову и больше не смотрит на меня. Ты проиграл. Зал встает и судья зачитывает приговор, а я погружаюсь в воспоминания. О том, какой ее нашел, о процессе следствия, который длился почти пол года, о чертовой беготне по прокурорам, о недельных запоях от горя, курсах таблеток и реабилитации. Я вспоминал всё, что было за последние пол года. Во что превратилась моя жизнь. Во что ты превратил мою долбанную жизнь. Кем я стал. Я больше не мог оторваться от бутылки. Чтоб прийти трезвым на суд, мне пришлось сильно постараться. Смерть забирает с собой всё. - Илан Гиллиган Блейн, Вы приговариваетесь к заключению в виде трех лет в камере смертников, и последующей смертной казнью в виде расстрела. Приговор Вам понятен? Именно то, чего я хотел. Как жаль, что смерть ублюдка я увижу не раньше, чем через три года. Я бы отдал многое, чтоб взглянуть на это сейчас, но это было бы слишком мягко для того, что он сделал. Я смотрю на него с легкой улыбкой и не отвожу глаз. Он пронзительно смотрит в мои глаза, а по его лицу текут слезы. Я наконец-то вижу твое отчаяние. Я вижу, что ты потерял все. Я вижу твою боль. - Понятен. - Подсудимого не выпускать из под стражи. Вывести из зала суда. Суд окончен, - судья стучит церемониальным молотком и все начинают расходиться. Я протягиваю руку своему адвокату и крепко жму. Благодарю этого хитрого черта. Он постарался на славу. Предлагаю сходить в бар, да угостить его пивом. - Не знаю, что бы я без тебя делал. Ты меня выручил, старик. Чертовски выручил. Спасибо за справедливость. Когда мы выходим из зала суда, нас встречают толпы журналистов и телевизионщики. Закрыто дело, длящееся полгода. Дело за которым следила вся Северная Каролина. Это был настоящий удар по нашей относительной тихой общине. Я охотно общаюсь с репортерами и газетчиками. Завтра все прилавки будут забиты свежей прессой и напоминанием о сегодняшнем дне. Чувствовал ли я облегчение? На какое-то мгновение я его почувствовал. Больше никаких судов, больше никаких следствий и встреч с адвокатами, больше никакой беготни и напоминаний событий того дня. Больше ничего этого не будет. Я свободен? - Бутылку шотландского виски. И пару стаканов за тот столик. Благодарю. Я заваливаюсь в дальний угол, прикуриваю, наливаю стакан виски и опрокидываю залпом, затягиваюсь и откидываюсь на спинку дивана. В голове легкость. Будто избавился от огромного груза. Наливаю еще стакан. - Мы отомстили за тебя, сестренка. - Ну, что планируешь делать дальше? - Продам дом и уберусь отсюда ко всем чертям, вот что я сделаю. Это место... приносит только боль. Проклятая Каролина не принесла мне ничего хорошего за жизнь. Пора бы сменить место жительства, - накидываю еще стакан, затягиваюсь, - к тому же, всё здесь напоминает о ней. Куда не пойди, везде мы бывали. Наш любимый паб на углу Честер-стрит, проводили там каждые выходные, я ж теперь на него без слез взглянуть не могу. А этот молл, что у дома, мы всегда за покупками ходили вместе и она постоянно брала этот жидкий шоколад в пластиковых бутылках по акции для всякой выпечки. Как я теперь без ее выпечки? Говорила, что хочет стать лучшим в городе кондитером и делать такие маленькие тортики на заказ со всякими смешными завитушками и именными надписями, фигурки из безе и всякое такое... - меня снова пробирает на слезы, я сижу, бухаю и реву, накидываю еще стакан и снова ною, - как же мне ее не хватает, Райан, господи, ты бы знал! - Я понимаю, что это такое. Ты должен держаться. - Да как тут держаться, - затягиваюсь, выдыхаю, - это было не просто убийство. Это... бесчеловечно. Как можно было так поступить? Господи, зачем? Зачем это было нужно? Разве это было так необходимо? Я каждый чертов день задаюсь этим вопросом и не могу понять "зачем?". На суде он сказал, что "я не знаю, зачем это сделал". Он, блять, не знает зачем это сделал! Он не знает! А мне это не дает покоя! Зачем? - я подливаю себе, ему, снова накатываю. - Тебе больше не нужно о нем думать, свое он получил. - Вся эта жалость и непонимание меня просто, блять, убивает. Как вспоминаю, что он с ней сделал, я чувствую эту блядскую жалость и не могу от нее избавиться. Она постоянно возвращается и добивает меня, добивает! Ты знаешь, что это такое не переставая испытывать жалость? Она будто медленно, очень медленно тебя жрет. Отрывает от тебя не большие куски, а так, по малу тебя грызет, растягивает, а ты ничего не можешь с этим поделать. Как от нее избавиться? - Хм... - он делает глоток, - может тебе о ком-то позаботиться? - И что мне это даст? - я наливаю себе еще пол стакана, - знаешь, нет таких проблем, которые нельзя было бы решить, изрядно накидавшись, твое здоровье! - я пью залпом и морщусь, - ты знаешь Райан, я всякий раз прихожу домой и накидываюсь до беспамятства, потому что надеюсь, что в какой-то момент мне так отшибет память, что я и не вспомню обо всем этом дерьме, что перестану чувствовать эту боль и эту жалость, что всё это просто уйдет как дурной сон и я стану свободным. И знаешь что? Сколько бы я в себя не влил этого пойла, мои воспоминания и всё это дерьмо никуда не уходит. Это самое паршивое. Я не могу их запить. Я возвращаюсь в пустой дом. Кидаю ключи в прихожей, разуваюсь и валюсь в одежде на кровать. Таращусь в потолок, а вокруг все плывет. Пытаюсь нащупать недопитую бутылку скотча на полу, вливаю в себя половину. Я знаю, что он не поможет мне успокоиться, но уже просто не могу остановиться. Встаю с кровати и ковыляю ватными ногами до окна. Сажусь на подоконник. За окном зима. Конец февраля. Падают огромные хлопья снега и вся улица окутана этим легким зимним туманом, вдоль улицы стоят низковольтные фонари, недостаточные чтобы осветить всё, но достаточно для того, чтоб создать атмосферу максимального уюта и тепла даже в этот холодный зимний вечер. Я чертовски люблю зиму и в особенности рождественские посиделки, но эта зима стала худшей в моей жизни. Убили мою сестру. Не просто убили. Это было сделано с особой жестокостью. Ее искали месяц. Месяц поисков с волонтерами, поисковыми отрядами и полицией, месяц продолжалась беготня по всей Северной Каролине в надежде найти ее живой. Нашли. Но поздно. То, что я там увидел, это... - Сукин ты сын! - я снова роняю сопли как только вспоминаю ее такой, это было до такой степени бесчеловечно, сотворить с человеком такое, зачем? Чертов вопрос я задаю себе каждый день и не могу и близко ответить, зачем. Хожу по пустом дому взад вперед и не могу успокоиться. Открываю еще одну бутылку. Захожу в ее комнату. Всё как и при жизни. Светлая комната теплых тонов, гирлянда над кроватью, светлое постельное белье из шелка, горы маленьких декоративных подушек. Она любила собирать эти чертовы подушки, игрушки. И вообще она была довольно инфантильна для своих лет. Она младше меня на три года и несмотря на маленькую разницу в возрасте, я скорее чувствовал себя ее отцом, чем братом. Бати у нас и вовсе не было. Спился в далеких нулевых, а мать постоянно летала по командировкам, а я оставался за главного - готовил на завтраки тосты с арахисовым маслом, собирал ее в школу, встречал на обратном пути, и назад мы шли вдоль осенней аллеи, что тянулась почти на километр до нашего дома. Она рассказывала о том, как день прошел, какие поделки они сегодня делали на уроках труда, что получила, что одноклассники сказали про ее новое платье. Провожал ее на первый выпускной, говорил ей всю дорогу, чтоб она была осторожна с этим ублюдком Томасом, он играл в школьной команде и не то чтобы был пай-мальчиком. Мы вместе встретили ее первую несчастную любовь. Она лежала на постели и уткнувшись в подушки рыдала по этому вонючему козлу, будто он чего-то стоил. - Этот долбанный выродок ничего не стоит, тем более твоих страданий, милая... - я ложусь с ней рядом и обнимаю за плечи, глажу ее по волосам, а она всхлипывает так, что дергается всем телом. - Я ведь верила ему. Он говорил, что... - Таких долбанных Томасов в твоей жизни будет тьма-тьмущая, но это не значит, что каждому из них нужно верить. Этим выблядкам нельзя вообще верить, я знаю о чем говорю, я сам мужик, Никки. Понимаешь о чем я? - я вглядываюсь в ее заплаканные глаза, а она смотрит на меня с пониманием. - Я едва не отдала ему... а он... - И хорошо, что всё закончилось без потерь, иначе я бы расквасил ему его тупую башку, клянусь своей коллекцией музыкальных дисков! - Риччи, спасибо, что ты у меня есть, - она улыбается и сквозь слезы на меня смотрит, а я провожу пальцем по ее щеке, утираю ей слезы. - Хочешь я его проучу? Проучу ублюдка так, что он и близко к тебе не подойдет, м? - Не нужно с ним связываться. Я беспокоюсь за тебя. Я убираю прядь ее белых волос за ухо, нежно целую в лоб и прижимаю к себе. Говорю, что не дам ее в обиду и вообще, что она может рассчитывать на мою помощь где бы ни оказалась. Я чувствую жуткую вину. Я не был с ней, когда она была ей нужна. Я не помог. Я переоценил свои возможности. Она ведь рассчитывала на меня, по-любому же рассчитывала. Ждала меня в этом чертовом доме целый месяц, а я так и не смог ее отыскать. Ждала там одна, напуганная и беспомощная. Что она думала? Думала ли она, что я ее оставил? Господи Никки, надеюсь, ты так не думала, я бы никогда... Никогда бы так не сделал. Я заливаю в себя еще порцию скотча и рассматриваю наши совместные фотографии, что висят над ее столом. Фото со школьного выпускного, с лета в Нью-Йорке, я тогда работал пол-лета, чтоб накопить на эту поездку, но как она была счастлива, когда узнала, что мы все-таки едем туда. Мы гуляли по вечернему Манхеттену держась за руки, а она была в своем белом развевающемся платье, которое подбирала в нью-йоркском бутике почти час, поднимала глаза ввысь и едва не плакала от восторга. Я вспоминаю это с улыбкой. На следующем фото мы совсем маленькие, еще с отцом, у отца в руках карабин, а у меня две кроличьи тушки. Он тогда учил нас охотиться. Никки расплакалась, когда увидела мертвого кролика, а я гладил ее по спине, успокаивал, говорил, что он отправился в лучший мир, что там у него будет сладкая вата и он встретит других кроликов. На другом фото Никки стоит на фоне ВУЗа, куда поступала, хотела стать биологом, создать вакцину от рака и вылечить мир. Жутко волновалась в первый день, а я утешал ее... - Эй, перед кем ты волнуешься? - я стою, положив ей свои руки на плечи и вглядываюсь в ее глаза, - ты умная, талантливая девчонка, они тебе не ровня, хорош, Ник. Ты же знаешь себе цену. - Ты правда так думаешь? - она облизывает свои губы, бегает глазами по моему лицу. - Черт, ну конечно, ты спрашиваешь! Давай, надери им всем зад, я в тебя верю, красотка, - я улыбаюсь ей и крепко обнимаю. Она была на третьем курсе, так и недоучилась, так и не создала лекарство от рака, так и не успела спасти мир. Однажды она пришла из этого самого университета дико взволнованной. Она вбегает в дом, закрывает за собой дверь, закрывает на замок, облакачивается спиной и запыхавшись смотрит на меня. Я подхожу к ней, обнимаю за плечи. - Никки? Что-то стряслось? - Меня преследует какой-то парень. - Какой еще парень? - Он постоянно сидит у моего университета. Сидит на одном и том же месте. Раньше я просто замечала его, а сегодня он подошел, схватил меня за руку, он... - она смотрит на свои руки, - он попытался меня куда-то увести, хотел, чтоб я пошла с ним. Напугал меня до смерти. - Так, слушай, завтра я иду с тобой, - я смотрю ей в глаза и твердо говорю, - я больше не позволю этому ублюдку тебя пугать. Будем выходить вместе, а вечером я буду тебя встречать. Слышишь? - Хорошо, Рич... - Кто знает, что у него в голове. Каких кретинов только нет, - я ласково ее обнимаю, прижимаю к себе. Я не могу ее потерять. У нее не было особо друзей, так как она всегда держалась меня, а я всегда был рядом с ней. Иду дальше. На фото я, с разбитым, недовольным лицом. Я помню тот вечер, я подрался в местном баре с каким-то ублюдком, который пролил на меня свое пиво. Началась потасовка и нас обоих выкинули, но перед этим он отвесил мне пару смачных оплеух. - Господи, Рич, что с тобой? Ты цел? - она трогает мое лицо и с испугом осматривает тело, - срочно, нужен лед! Раздевайся, я принесу! - Да хрен с этим, это же ссадины, нуу... этому долговязому херу досталось сильнее, поверь мне. Она ведет меня в спальню, усаживает на диван и начинает протирать спиртом, говорит мне, что я всегда нахожу себе неприятности. Говорит, что они меня преследуют. Может она и права. - Зачем ты это постоянно делаешь? Зачем ты постоянно ввязываешься в драки? - А что мне оставалось делать? Ублюдок сделал это намеренно, я должен был его проучить. - Что если с тобой что-то случится? Что я буду делать? У меня никого нет, кроме тебя, Рич, прошу тебя, прекрати это, - она смотрит мне прямо в глаза и мне становится стыдно. Я опускаю голову, а она поднимает мой подбородок, - я беспокоюсь за тебя. - Ты права. Прости. Я больше не подвергну нас риску. Обещаю. Вина и жалость. Всякий раз, когда я вспоминаю как обещал уберечь ее от всех бед, на меня накатывает вина. Я провалил эту задачу с треском. Не мог с тех пор найти себе из-за этого места. Всю жизнь я делал так, чтоб уберечь ее от всего этого дерьма, так, чтоб сделать ее жизнь максимальной яркой и светлой, так, чтоб она меньше страдала, хотел раскрасить ее жизнь и быть для нее особенным. Таким братом, которым восхищаются или типа того. А по итогу я всё просрал. Последний месяц ее жизни просто перечеркнул всё. Я не знал, как избавиться от проклятой вины. Беру в руки то фото, что было сделано еще в больнице, она сидит рядом, а я лежу с перебинтованной головой. Я тогда попал в аварию и получил сильное сотрясение. Три дня не мог прийти в себя, все это время она сидела рядом не отходя от меня ни на шаг. Говорила, что не отойдет от меня, пока я не очнусь, ведь когда я очнусь, то я захочу увидеть ее и она это знала. Когда я очнулся, она спала рядом, закинув голову мне на грудь. Я обнимаю ее одной рукой, треплю по волосам, а она просыпается и буквально кидается на меня от радости. А я визжу, говорю, что она меня задушит так. Теперь, когда я просыпаюсь, я не вижу ее. Каждое утро я по привычке захожу в ее комнату в надежде, что она спит, но не нахожу ее. Ее больше нет. Только пустая комната и запах ее парфюма, который еще не до конца выветрился с ее вещей. Здесь больно находиться. Я допиваю содержимое бутылки, ложусь на ее постель и утопаю в этом блядском одиночестве. Страшно оставаться наедине с собой. В голову то и дело лезет всякое дерьмо. Лезут мысли, что я не смогу без нее. Больше не смогу. Прошло пол года, а я до сих пор не чувствую себя легче. Не чувствую, что мне стало проще, что я отпустил это. Я вообще не чувствую никаких изменений с момента ее смерти. Рассчитывал на то, что время меня адаптирует. Что боль уйдет и я смирюсь. На деле же она никуда не уходит, она растет в тебе с каждым днем и становится только больше. Кажется, что это состояние останется со мной навечно. Состояние, когда ты целыми днями ноешь и пьешь. Ноешь и пьешь. Снова и снова. Смогу ли я так жить дальше? Все это время я жил для нее. А теперь? В чем цель? Зачем продолжать этот бессмысленный бег по кругу? Я знаю, она бы не одобрила мой уход, но я просто не вижу причин здесь быть. Я достаю из бара еще одну бутылку виски, беру ключи от дома, запираю дверь и выхожу на улицу. Стоит туман, падает снег и легкий мороз. На часах почти два ночи. На улице никого. Останавливаюсь у витрины магазина с новогодними подарками, смотрю на свое отражение. Жалкий тип. Истощенный вид. Белые волосы мокнут от падающего снега. Глаза покраснели и распухли от постоянного нытья и пьянок. Мне жалко себя. Мне тошно на себя смотреть. Я прикуриваю и иду дальше. Я вышел на улицу в надежде почувствовать, что я не один, а в итоге здесь так же пусто, как и в моем доме. Это угнетало. Иду к мосту, на котором мы часто встречали закаты. Зачем я сознательно иду туда, где мы были вместе? Я же знаю, что мне станет от этого еще более тошно. На что я рассчитываю? Почувствовать ее? Почувствовать ту атмосферу, будто всё как раньше? Это ведь так глупо. - Ты кретин, Риччи, прекрати это, пожалуйста, хватит... - я говорю это сам себе гнусавым пропитым голосом. Я сажусь на перила, открываю бутылку виски и делаю глоток. Смотрю вперед. Огромная пропасть и пустота. Черное небо и падающий снег. Я даже не чувствую холода из-за изрядного опьянения. Только легкость и боль. Боль и ничего больше. Я смотрю вниз. Полузамерзшая река. Если я упаду туда, я сразу окоченею и умру или буду какое-то время бултыхаться в холодной воде, а уж потом пойду ко дну? Мысленно я снова убеждаю себя, что мне не зачем здесь оставаться. Мне просто не за чем тут быть. У меня больше ни черта нет. Так чего ради? Я ставлю недопитую бутылку на перила, а сам подвигаюсь чуть ближе к обрыву. Держусь замерзшими руками и смотрю вниз. Высота тут солидная, но сразу она меня не прикончит. Скорее всего, это будет больно и не так быстро, как хотелось бы. С другой стороны я настолько пьян, что ни хрена и не пойму. Хватаюсь за бутылку, делаю большой глоток, отставляю. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и слышу голос: - Сделаем это вместе?