Я не знаю, зачем сделал это

Ледяной бетонный пол, такой холодный, что приходится перебирать ногами, чтоб они не мерзли, потрескавшаяся кафельная плитка мутно-зеленого цвета, в щелях видна плесень, она скользит, когда возишь по ней пальцами. Заржавевший кран, из которого вода льется неравномерно, она либо дико холодная, либо дико горячая, одно из двух. Тело трясет от холода, зубы стучат, хочется сжаться и умереть, до чего тут холодно. Тут нет перегородок или чего-то подобного, а потому я вижу как моется мой сосед, вижу его тощую задницу и трясущееся тело, член от холода сжался так, что его даже не разглядеть, ему так же холодно, как и мне. Но не нам жаловаться на условия. Стараешься помыться за минуту и удрать отсюда. В коридоре слышны голоса, трое, нет, четверо. Всякий раз, когда я слышу голоса, меня колотит от страха. Я прекрасно понимаю, что это значит. Мне ли не знать. - Э-эй, Илан, приятель, вот так неожиданность, а мы тебя, как раз, искали! Я не поворачиваюсь к ним лицом, почему-то до последнего хочется делать вид, будто я их не замечаю. - Погляди на его задницу, она так и просится на неприятности, - он присвистывает, а я зажмуриваюсь. Сердце колотится как ненормальное, шаги ближе, свист громче, я опираюсь о стену, голова кругом. Парень, что мылся вместе со мной убегает, это слышно по хлюпающим мокрым звукам от его ног. Пауза растягивается, а потом я чувствую сильный удар по ногам, они подкашиваются и я лечу на пол. Упираюсь руками в ледяной пол, а он хватает меня за горло и заставляет поднять глаза вверх. - Ну как, развлечемся? - улыбается подгнившей улыбкой, отчего я снова зажмуриваюсь. Двое заходят мне за спину и заламывают руки, третий толкает в спину, прижимает меня лицом к кафельной стене, я чувствую как оно возит по застывшей плесени. Тот, что схватил меня за горло стаскивает свою робу, плюёт в руку и начинает разрабатывать свой член. Шлепающий, шмякающий звук, будто взбалтывают просроченный кефир. По телу снова пробегает дрожь. Я больше не думаю о холоде. Острая боль вырывает меня из реальности. Я слышу смех и этот чертов звук. Сейчас его сменит второй. Он не любит спешить. Он загоняет в меня свой член и просто стоит. Просто, блять, стоит. А потом медленно вытаскивает и резким рывком загоняет со всей дури. Чертов ублюдок явно не умел трахаться. Это продолжается по факту минут десять, по ощущениям - целую вечность. Когда второй отходит, ко мне подходит третий, поворачивает к себе лицом и ставит на колени, говорит, чтоб я смотрел на него, а когда я поднимаю глаза, он отвешивает мне хлесткую пощечину. - Не так, ублюдок! Он снова говорит, чтоб я поднял глаза. Я делаю это снова и снова получаю пощечину еще сильнее предыдущей. А потом он вновь говорит: - Посмотри на меня. Не успеваю поднять глаза, как снова получаю по лицу, но уже с кулака и так, что валюсь на пол. Опираюсь руками о пол, на бетон капает кровь. Я вытираю распухшие губы, а он снова говорит, чтоб я посмотрел на него. Он разбивает мне губы, а потом достает свой член не снимая робы, говорит мне: - Ну же, прояви инициативу. Держит его на уровне моего лица. Я не реагирую. Поднимаю на него глаза, он делает паузу, а не дожидаясь хватает меня за голову и заталкивает его с силой. Когда меня поимели здесь впервые, я пытался сопротивляться, умолял их не делать этого, стоял на коленях как последняя сучка и умолял их не поступать со мной так. На что они отвечали, что с насильниками иначе здесь и не поступают. Что так будет всегда, весь мой срок. Ты насилуешь на воле, а после тебя насилуют вне воли. Они считали такой расклад более, чем справедливым. Считал ли я это справедливым? А разве меня уже не наказали? - Ну же, ты совсем не заглатываешь, хочешь добавки? - мне прилетает настолько сильный удар, что темнеет в глазах. В какой-то момент я резко стискиваю зубы, мой рот наполняется кровью, а душевая его криками. Это даже не крик. Визг. Промозглый свиной вопль. Он тут же падает на пол, хватается за пах. Трое, что стояли рядом, спешат убраться отсюда как можно скорее. Все знают, что сейчас начнется. Через минуту прибегают сотрудники охраны и хватают под руки этого ублюдка с обгрызанным членом, меня. Один из оперов снимает процесс на камеру, запечатлевает окровавленный пол, потерпевшего, запечатлевает меня, крупным планом снимает мое лицо, мои разбитые губы. Крик по-прежнему стоит такой, что глохнут уши. Ему заряжают в бок, чтоб он заткнулся, а из него наоборот выходит новая порция крика. Я веду себя смиренно. Смотрю в пол. Стараюсь не подавать признаков паники. Новые обвинения мне ни к чему. С другой стороны, что я уже терял? - Этого в сан.часть, а этого уводи в камеру. Что со мной станет, когда он выйдет? У этого придурка точно член работать не будет, когда он выйдет. Что он сделает? А что он может сделать из того, что меня и так ждет? Ни хрена. Сидеть за неоднократное изнасилование во многом отличается от всего остального. Каждый второй здесь так и норовит приложить свою руку к твоей жопе. В первый раз это было неожиданностью. Мне казалось, что к смертникам вообще никто не подходит, боятся или вроде того. Как оказалось, наоборот. Здесь каждый, просто каждый пытается изуродовать твою жизнь еще сильнее, чем она изуродована уже. Каждый старается привнести в нее что-то дерьмовое. Не проходит и дня, чтоб тебе ничего ни от кого не прилетело. Обед еще не начался, а тебя уже либо отпиздили, либо нагнули, либо просто унизили. Твою жизнь здесь делают настолько жалкой и дерьмовой, что ты и сам считаешь дни до того, когда пойдешь на казнь. С каждым новым днем ты желаешь этой казни все сильнее. Через два с половиной года меня прикончат. Я бы сделал это и сам, не вопрос. Однако я держусь здесь только ради того, чтоб ему стало проще. Родственникам убитых становится же проще после казни их убийц? Так ведь? Я много раз слышал, что это ни хрена не так. Что им не становится проще, ведь мертвого не вернуть. Но я уверен, что он из тех, кому станет. Иначе я бы давно уже вздернулся. - Поднимай свою задницу и на построение! - надзиратель пялится на меня своими озверевшими глазами и тычет мне в сторону выхода из камеры. - Ебал я ваше построение, - я лежу на кровати и скалюсь разбитыми губами. Я знаю, что мне за это светит, а потому зажмуриваюсь до того, как он отвешивает мне удар и выволакивает из камеры. На ребра опускается еще несколько ударов резиновой дубинкой. Легкие сдавливает так, что дышать нечем. Я вдыхаю, но не могу выдохнуть. Боль не позволяет. В мои планы не входит умирать, а потому я со всей силы луплю себя кулаком в грудь и резко выдыхаю. Меня выволакивают в общую камеру штрафного изолятора и там, вместе с остальными нарушителями я ожидаю дисциплинарной комиссии. Я знаю о ней не понаслышке. Шестеро. Нас шестеро. Каждый из них натворил какую-то незначительную херню, из-за которой их изолируют от всех остальных. Изоляция в адских условиях содержания. Это типа наказание. Я видел в этом свое спокойствие. Один сидит забившись в угол. Качается из стороны в сторону. Второй смотрит в маленькое решетчатое окно, из-за чего лишает помещение почти половины освещения. Третий из-за этого волнуется и говорит, чтоб ублюдок отошел от окна. Четвертый у всех спрашивает за что они здесь. Обычно выгоняют из-за херни - не захотел делать зарядку, не вышел на построение, обматерил сотрудника охраны, подрался с другим заключенным, нанес материальный ущерб учреждению, спал в кровати в неположенное время, употребление и хранение. В норме тебе дают пятнадцать суток. Иногда может быть больше, но никак не меньше. - Блейн. Руки за спину, лицом к стене, проходи. Слушаюсь. Он запирает за мной дверь и ведет вперед по коридору. Узкие зеленые коридоры и воняет собачьей едой. Сыро и холодно. У каждой двери на металлических шарнирах прикручена восьмилитровая тара с водой, это нужно для подачи воды в камеру, так как водопровод там отсутствует. Меня заводят в кабинет, где сидит безопасник, три сотрудника охраны, социальник, психолог и начальник. В кабинете пахнет закусками, а за спиной начальника стоит камера, она записывает весь процесс комиссии, это нужно для отчетности или вроде того. - Назови имя, статью и срок. - Осужденный Илан Гиллиган Блейн, убийство первой степени, неоднократное изнасилование, содержание в плену, три года с последующей смертной казнью, начало срока 11 декабря 2017 года, конец срока 10 декабря 2020 года. Безопасник стоит оперившись о стену, присвистывает, вглядывается в мои глаза, а потом спрашивает: - На хрена ты это сделал? - Я не знаю, зачем это сделал, - отвечаю ему спокойно. - Объяснительную ты писать отказался. Чего на построение не пошел? - Не захотел, - пожимаю плечами, отвечаю с той же сдержанностью. - А ты в курсе, что никого не ебет, чего ты хочешь? - Я понимаю, - окидываю взглядом сотрудников охраны, смотрю в глаза начальнику. Безопасник зачитывает выговор, а потом они перекидываются взглядами и он настаивает на пятнадцати сутках штрафной изоляции. Охрана поддерживает. Социальник поддерживает. Психолог сдержанно кивает. Начальник ставит пометку и просит меня расписаться. Оставляю подпись и меня уводят. На ближайшие две недели моим домом станет новая камера. Не такая комфортабельная как раньше, но здесь я буду почти один. Он ведет меня по затхлым коридорам в самый конец помещения, ставит лицом к стене, отпирает длинным металлическим ключом дверь изолятора, заводит и оставляет меня там. Трехместная камера шесть на шесть. Слева дырка в полу, что-то вроде сортира. Ржавая кровать, жесткий плед, отсутствует подушка. Маленькое решетчатое окно, через которое едва пробивается свет. В двери кормушка для еды, которую открывают три раза в день. Запах сырости, собачьей еды и плесени. Но здесь я, по крайней мере, почти в безопасности. Здесь никто не станет трогать ни тебя, ни твою изнеможённую от боли и постоянного насилия жопу. Чертовски холодный бетонный пол, стены выкрашенные зеленой краской, бетонный потолок. Холодная, пустая, сырая, бетонная клетка. Два с половиной года. Я ложусь на твердую кровать, закрываю глаза и не чувствую ничего, кроме боли. Когда я нахожусь в одиночестве, часто ко мне возвращаются эти воспоминания. Я не могу от них больше отделаться. Эта комната с наглухо забитыми окнами, содранными обоями и запахами грязи, пыли и крови. Она лежит на старом, разорванном матрасе, видно, что ходила прямо под него. Я касаюсь ее тела, теплая, но уже мертвая. На ее лице застыла эта гримаса ужаса и боли даже после смерти. Окоченевшие и распухшие от постоянных побоев мышцы такими и остались даже после того, как она умерла. Я провожу по ней рукой. Веду пальцами по сломанным ребрам и содранной на животе коже. Чувствую кончиками пальцев выпуклости от ударов и старые рубцовые шрамы, которые до сих пор не до конца зажили. Почти все ребра сломаны. Весь живот в глубоких порезах, некоторые из них загноились и не заживали вовсе. Я касаюсь их своими пальцами. Веду ниже. Вздутый живот. Наполнился кровью. Внутреннее кровотечение? В конце концов оно ее прикончило? Или это был болевой шок? Думаю, все-таки, кровотечение. Она уснула, открылось кровотечение из-за разрыва внутренних органов, а после она просто не проснулась. Касаюсь ее бедер, этих выпуклостей, что на талии. Кожа на них стёрта до костей из-за постоянного насилия. Касаюсь ее ног, распухшие, окровавленные. Колени разбиты. Разбиты чем-то тяжелым так, чтоб она не могла встать, чтоб она не могла подняться даже со своего ссаного матраса. Лодыжки тоже сломаны. Но видно, что изначально они были перетянуты металлической проволокой, следы на ногах глубокие и почерневшие. Инфекция? Гангрена? Сломаны все пальцы ног. Чтоб не было шансов убежать. Между ног всё в засохшей крови из-за разорванных внутренних органов. На ногах нет живого места. На теле нет живого места. Повсюду глубокие порезы, сломанные кости и полностью обожженные кипятком руки. Кожа местами слезла. В углу лужа рвоты, рядом миска с водой. Матрас пропитался ее кровью, мочой и потом. Она полностью голая. Я касаюсь пальцами ее лица, полузакрытые веки. Заплывшие в крови глаза. Касаюсь ее губ, большим пальцем оттягиваю нижнюю, верхнюю - нет зубов. Изувеченная грудь. На шее следы удушения. Она не была задушена, но часто подвергалась асфиксии. Здесь она провела месяц. Я вспоминаю лицо ее брата. Когда думаю о ней, передо мной всплывает его лицо. Беспомощное, озлобленное и болезненное. Такое, будто он понимает, что произошло, но сделать уже ничего не может. Однажды он пришел ко мне на свидание в СИЗО. Меня завели в комнату свиданий, надели наручники и я просто ждал. Ждал его реакции, ждал того, что он мне скажет, ждал того, что с ним стало. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в тюремную тишину. Треск люминесцентных ламп. Шаги за дверью. Звук отпирающейся двери. Его заводят в комнату, я открываю глаза, а он садится напротив и задает лишь один единственный вопрос: - Зачем? Я молча поднимаю на него глаза, оглядываю его лицо, бледное, измотанное лицо, покрасневшие глаза, искусанные губы, подбородок дрожит, безумные зрачки и темные круги от недосыпа. Так выглядит боль. Я впервые вижу его сейчас, впервые смотрю ему в глаза. Они чертовски похожи. У него такие же светлые волосы как у нее и глаза, такие похожие глаза, светло-зеленые и покрасневшие, от горя они кажутся стеклянными. Мне стыдно, больно и страшно. Чувствую вину. Жуткую вину, которая не оставляет меня ни на секунду. А он молча смотрит мне в глаза и ждет ответа. Глаза слезятся. В них страх, боль и масса злости. - Я не знаю, зачем это сделал. Он делает длинную паузу в надежде, что я все-таки добавлю что-то и дам какой-то ответ, но у меня его нет. Я просто продолжаю молча смотреть в его глаза. А он какое-то мгновение держится, а потом срывается в слезы и начинает на меня кричать, спрашивать всё то, на что у меня ни хрена нет для него ответа. - Зачем!? Ты пытал ее, пытал ее целый гребаный месяц, ты хоть осознаешь, каково мне было видеть все эти фото!? Каково мне было видеть ее такой?! Они сказали, что над ней было совершено более шестидесяти изнасилований в течении месяца, на ней живого места не осталось! Мне пришлось ее кремировать, потому что то, что лежало в морге, не было похоже на мертвого человека. Как такое можно было совершить, блять? Ты же не человек, - он говорит это с презрением, а я не отвожу от него взгляд, ловлю каждое его слово, смотрю в его заплаканные зеленые глаза, - ты отнял у меня сестру, ты отнял мою любимую сестру, ты, больной ублюдок. Зачем ты, блять, это сделал?! - Я не знаю, зачем это сделал, - повторяю, а мой голос эхом расходится по комнате свиданий. Он садится и замолкает на какое-то мгновение. Его гложет то, что он не может себе объяснить эту ситуацию. Я понимаю каково это. Он не может успокоиться и не может отпустить, потому что искренне не понимает почему это произошло. Он пришел сюда за этими объяснениями, чтоб хотя бы в своей голове найти хоть какую-то причину случившемуся. А в итоге и его не получает. Он поднимает на меня свои глаза и говорит: - Я приду на твою казнь. Честно говоря, до следствия я не знал, что у нее есть брат. Это было неожиданностью. Братишка оказался не промах. Уж не знаю, сколько ему пришлось спустить на адвокатов, но он всё-таки добился максимального наказания. Ожидал ли я пожизненного? Нет. Ожидал ли я, что пойду на казнь? Тоже нет. Когда огласили смертный приговор, то я, пожалуй, только тогда осознал, что это всё взаправду. Всё реально. Это реальный срок, хоть я и не до конца в него верил и не до конца его осознавал, вплоть до приезда в камеру смертников. Когда тебе выдают робу, сбривают тупой машинкой волосы, дают нагрудный номер и запихивают в камеру к другим таким же смертникам, только тогда ты понимаешь, что твои дела плохи. Только тогда ты понимаешь, что началась другая жизнь. Осознавать, что осталось жить три года, хотя тебе всего 25 - это страшно, и это осознание почему-то не приходило ко мне до последнего. Когда я понял, что это реально, я наверное с неделю рыдал. Я просто лежал забившись в угол и ныл как сука. Колотил в стену и ревел от страха. Страшно осознавать в каких условиях ты проведешь свое последнее время. Каждый день мысли о суициде лезут в голову. Сложно жить здесь и совсем не думать о том, как бы не вскрыться. Но этого я себе не позволю. Он должен видеть мою смерть - я это понял, как только увидел его глаза. Это всё, что я могу ему дать. Это единственное, что я могу ему дать.