Я не знаю, зачем сделал это

Они открывают металлические скрипучие двери изолятора, мы автоматически встаем и упираемся носом в стену, руки смыкаем в замок за спиной. - Заключённый Блейн, на выход, повернуться к стене. Я сгибаюсь почти вдвое и выхожу из изолятора. Поворачиваюсь к стене, пока он закрывает дверь. Мои пятнадцать суток истекли. Я снова возвращаюсь в ад. Сердце безумно колотится. Так, будто я снова оказываюсь здесь впервые. Он проводит меня сквозь коридор мимо карцеров, открывает решетки, снова ставит меня лицом к стене, закрывает. Следующая решетка не может быть открыта, пока не закрыта предыдущая. Он выводит меня в зону, толкает в плечо и уходит, кидая на прощание ироничное "удачи, ублюдок", а я остаюсь стоять один посреди огромного плаца. Я ковыляю замерзшими ногами вдоль зоны, возвращаясь в свой чертов отряд. Сверху падают огромные хлопья снега. От холода я не чувствую пальцев на ногах. Озноб и насморк. Я поднимаюсь по прокуренному коридору и оказываюсь в затхлом помещении отряда. Вонь от дешевого табака и не стиранного неделями белья бьет в нос, но это лучше, чем запахи протухшей еды, гнилых досок и колючего матраса из изолятора. - Илан? - Он здесь? - Ты отправил этого кретина на больничную койку не на один день. Я подхожу к своей кровати, отрываю листок с пометкой "отправлен в штрафной изолятор" и кладу его в карман. Рядом лежит другой смертник и ехидно хохочет, смотря на меня исподлобья. - Он вернется и ты покойник, Блейн. - Я так и так покойник. Очень много народу. Очень много шума и вони. Запах пота и табачная пелена буквально повисли в воздухе. Я и забыл за эти две недели, как здесь шумно. Спустя час начинается время проверок. Шмон - если по-местному. Вваливаются штук шесть надзирателей, один с камерой, другой со спецсредствами, вытряхивают постели и каждый долбаный шкаф. Находят стеклянную или металлическую посуду - разбивают на месте. Находят шоколадные рулеты, которые для тебя привезли родственнички, в тумбочке под кроватью, а не в сумке для вещёвки - забирают или уничтожают на месте. Замечают на тебе одежду гражданского образца - раздевают, снимают и режут на месте. - Где ее место? - орет ему в лицо. - Где ее место, сука?! - Но всего одна пачка, - растерянный смертник не знает, злиться ему или впадать в расстройство. Если разозлится, он и сам знает, что ему светит, поэтому он просто затыкается и смотрит, как один из надзёров вытряхивает из его тумбы пачку сигарет и пакет с вафлями, после чего просто давит это всё, берет его за шиворот и толкает в пол. - Приберись-ка тут. Другой визжит, что разбили его посуду и забрали его еду, говорит, там была целая палка колбасы и что ему теперь не из чего есть. Осколки его тарелок разбросаны по всей кухне, палка колбасы в мусорном ведре. - Клянусь богом, я убью эту свинью, всё равно терять нечего. Черт дери, помяни мое слово, - он носится из одного конца отряда в другой и хватается за голову. Он просто в бешенстве. Снова звон стекол. Снова бьют чью-то посуду. Весь пол в разбросанном постельном белье, остатках еды, табаке, что были у этого парня слева от моей кровати, и стеклах. Это происходит каждый день. Каждый шмон кончается чьими-то криками, разбитой посудой и выпотрошенными тумбочками. Но если подумать, это было оправданно. Чертовы смертники сами не хотели следовать правилам. А правила были весьма просты - не используй стеклянную и металлическую посуду, гражданская одежда запрещена, кровать должна быть застелена по уставу, а вещи, которые лежат вне сумки для вещёвки, будут изъяты. Да, следуй они всему этому, администрация так или иначе нашла бы повод отпиздить невиновных, а парочку отправить в карцер, однако давать такой тупой повод как шоколадный рулет в шкафу - это слабоумие. Если и садиться в изолятор, то точно не из-за рулета. Ночью я просыпаюсь от боли, но ни хрена не могу сделать. В рот вставляют полотенце, а руки прижимают одеялом так, что я не могу ими пошевелить. Удар. Еще один. Я дергаюсь от боли, но не могу освободить рук, чтоб сопротивляться. Их трое. Те три придурка, что были в душе, перед тем как меня отправили в изолятор. Пришли мстить за дружка? - Ну как, засранец, думал спрятался, да? - скалится мне в лицо, а потом стучит зубами прямо у моего уха. - Повеселимся, может? - Давай, тащи его вниз, - тот, что зажимает мой рот полотенцем, продевает его так, чтоб завязать за моей головой. - Проследи, чтоб он не орал. Он хватает меня за горло и стаскивает с кровати, я валюсь на бетонный пол и расшибаю себе колени. Что-то дико хрустит, и я не могу пошевелить ногой. Второй, кретин с ослиным взглядом, лупит меня по почкам. Из-за гребаного полотенца сложно дышать. Я пытаюсь его снять, за что получаю по голове. Некоторые смертники проснулись от этого шума, но никто не хочет в это ввязываться, поэтому просто либо смотрят, либо делают вид, что спят. Никого это не волнует. Ты сам по себе. - Давай, живее! - чувствую удар ногой в спину, он пытается меня поторопить, а я чувствую, что просто не могу встать. Что-то с ногой. Что-то с чертовой ногой. Я не могу ею пошевелить. Я хватаюсь за колено и пытаюсь прижать к себе, за что снова получаю очередной удар. Двое хватают меня под руки и волокут в душевую. Чертова душевая. Только не снова. Я пытаюсь хвататься за дверные проемы, а мне просто отбивают пальцы. Сердце сейчас выскочит к чертям. - Ты серьезно? Серьезно хочешь этого, после того, что он сделал с ним? - Я буду осторожен с его зубами в отличии от кретина Эвана. Кафель. Я помню, как ещё недавно он весь был залит кровью. С тех пор тут все подчистили. Но я помню тот чертов день так, будто это случилось только что. - Ну же, вставай, черт тебя дери, - он хватает меня за шиворот и впечатывает лицом в стену. Я не чувствую ногу и валюсь на бок, - эй, я еще даже не начал, а ты уже раскис как кусок дерьма. Двое поднимают меня за локти и облокачивают об умывальник, он подходит ко мне, хватает меня за ноги, и раздвигает их так, что я снова слышу этот хруст и боль, такую, что начинаю орать буквально задыхаясь. С моей ногой что-то сильно не так. - Чего он орет так? Он хватает мое лицо и всматривается в мои глаза, а после давит в колено большим пальцем. Почему-то темнеет в глазах и я теряю сознание. - Вот так... - толчок, - в-вот так, - еще толчок, такой, будто в меня что-то вколачивают. - Он очнулся. Держи ему руки. Он вколачивается до основания и бьет меня по роже. Медленно вытаскивает, резко вставляет и снова лупит по роже. Потом снова и снова. И снова. Просто задвигает по самые яйца и бьет со всей дури. Лицо горит от боли. Тело горит от боли. У меня нет сил орать. Темнота, боль и грохот в ушах. - Эй, да отвали уже, дай мне, ну... - он оттаскивает того за шиворот, хватает меня за горло и кидает в пол. Больная нога снова ноет так, что я начинаю кричать. Я невольно хватаюсь за нее и прижимаю к себе, пытаюсь свернуться в калач. - Э-э, не, так не пойдет, приятель. Держите его долбанные руки. Один хватает меня за руки и заводит за голову, пока я лежу, второй наступил на мою ногу, а третий снимает штаны и пытается примоститься между моих ног. Харкает на руку, хватается за свой член и принимается его остервенело приводить в чувство. - Ну, вставай же, сука... ну... - он смотрит то на меня, то на него, быстро облизывает свои пересохшие губы. Он старше меня лет на десять. Лысый, здоровый, с серой кожей из-за табака и нехватки витаминов. Тут у всех была такая кожа, сколько бы ты здесь ни сидел. Боль, которую я чувствую, заставляет меня в этот раз просто отключиться. Я чувствую только толчки и темноту. Очень глухие голоса и блёклый свет. - Ты смотри, что он с ним делает, больной сукин сын ахаха... - Он кажись подох, эй... Приведи его в чувство. - Че я сразу? Сам его и приведи. Кто-то пинает меня в больную ногу и я дергаюсь всем телом, прихожу в себя. Этот огромный ублюдок повис надо мной и насилует, смотря мне в глаза. От ужаса у меня текут слезы. Он смотрит на меня и меняется в лице. Тупая гримаса как у кого-нибудь осла, который не понимает, что происходит. Лицо тупое, непонятливое, а он продолжает меня трахать. Его лицо меня пугает, какого хрена этот кретин увидел? - Что с ним, черт дери? - У него кровь из глаз. - Больной выродок. Оставь его к чертям. Он вытирает свой член моим нательным бельем, застегивает штаны, встает, смотрит на меня сверху вниз, а я от боли просто сворачиваюсь в калачик, прижимаю к себе ногу, мое лицо обжигает холодный кафельный пол. Чувствую, как получаю еще пару тройку ударов, а потом они просто уходят. Они уходят, а я остаюсь лежать в своей крови и моче, я продолжаю убеждать себя, что должен жить. Я должен выжить эти два с половиной года. Я обязан их пережить. На утро я чувствую, как меня уносят на носилках. Меня несут по коридору мимо комнаты отряда, вниз по лестнице. На мне легкая белая простынь, чувствую, что сильно распухло лицо. Почему-то я не чувствую ног. Меня это дико пугает. Я приподнимаю голову и пытаюсь осмотреть их. Ноги на месте, но я их не чувствую. На лице больше нет полотенца, облизываю разбитые губы. Меня помещают в медицинский блок. Оттирают засохшую кровь, вычищают раны, обрабатывают, перевязывают и оставляют на пару недель, выделяют мне койку в палате с другими больными смертниками. Двое санитаров кладут меня под руки на кровать, подают на завтрак пресную кашу и полежалые фрукты. - Что с моими ногами? Я не чувствую ног. - А какая хрен разница? Тебе и так скоро в петлю. Я задумываюсь. Опускаю взгляд. Трогаю свою ногу. А ведь и правда, какая уже нахрен разница? - Меня долго здесь продержат? - Неделю полежишь и потопаешь в отряд. - Ясно, - вздыхаю с каким-то облегчением, - ладно... Неделя спокойствия? Неделя без извечного насилия и побоев? Когда я только прибыл сюда, я боялся того, что могу что-то сделать с собой, что могу себя прикончить, связать петлю из бельевых тряпок и вздернуться одной тихой ночью. Не выдержав, просто вскрыться. Теперь меня начало пугать, что меня здесь могут просто прикончить. Я могу не пережить свой срок. Он должен видеть мою смерть. А я мог не дожить до нее. Меня чертовски начинала пугать эта мысль. Как себя обезопасить? Загреметь в единое камерное содержание и не вылезать оттуда до конца срока? К вечеру приходит врач сан.части с рентгеновскими снимками, показывает мне. Я вижу на них позвонки и всякую такую хрень. Почему не ноги? Почему он ничего не говорит про мои ноги? - Что это всё значит? - Ты больше не сможешь ходить, Блейн. - В смысле? - я смотрю на него как баран и всё еще пытаюсь вспомнить, что произошло той ночью такого, что могло повлечь за собой паралич ног. - Один из позвонков полностью раздроблен. Ты больше никогда не сможешь встать на ноги, Блейн. Слышишь? - Как мне передвигаться? - Мы выделим тебе кресло-каталку, - утешительно мне улыбается. - Инвалидную коляску? - я смотрю на него, а самому хочется расплакаться. Три урода, одна ночь, и я инвалид на остаток жизни. Черт возьми, как так-то? Я думал, что хуже быть уже не могло. - Держись, парень, - он хлопает меня по плечу, забирает снимки и уходит. Я смотрю ему в след и рыдаю. Тру свои ноги, а они нихрена не реагируют. Вообще ничего не чувствую. Они просто лежат как мертвые, а я никуда не могу сдвинуться. В ужасе осматриваюсь и начинаю задыхаться от волнения. Хватаю воздух как утопленник, глотаю слезы, а потом просто начинаю орать как чертов псих. Я колочу по перилам кровати и ору как черт. Не знаю, что на меня нашло, это был шок? Я разбил себе руки и напрочь посадил голос. После того, как мне вкололи снотворное, я проспал сутки кряду. А когда проснулся, меня преследовала лишь одна мысль. - Если убью их, то смогу пережить срок.