Я не знаю, зачем сделал это

Я протягиваю ей смятую десятидолларовую купюру, прошу бутылку водки, касса находится так высоко, что чтоб протянуть руку мне приходится задирать голову вверх, из-за того, что я сижу в своем инвалидном кресле. Она лениво жует жвачку, смотрит на меня с каким-то презрением, разглаживает купюру, говорит, что тут не хватает. - Еще 99 центов. - Черт, - я шарюсь по карманам, залезаю в потертую толстовку, высыпаю оттуда какую-то мелочь, ключи и жетон для телефонных аппаратов, что были у нас еще в тюрьме. Черта с два я еще от него не избавился, - здесь двадцать центов. Я сижу с этой мелочью в руках на инвалидном кресле как какой-то беспомощный, нищий кретин, она глазеет на меня как на кусок дерьма и мне становится себя настолько жаль, что я борюсь с диким желанием снова не разрыдаться от боли. - Я заплачу за него, - он протягивает пластиковую карту, она закатывает глаза и пробивает товар, протягивает мне бутылку водки. Я поднимаю глаза и тяжело вздыхаю. Это знакомое лицо. - Риччи? Я всё жду, когда эти черти пришлют мне мои деньги. Он берет бутылку виски сверху, касается ручек моего кресла и вывозит меня из магазина. Говорит, что я выгляжу чертовски хреново. Я вообще удивлен, что я еще жив. - Скверно выглядишь, - он везет меня по дороге вперед, под колесами хрустят сухие осенние листья. Сейчас была самая теплая середина октября, когда еще не было так холодно, но уже всё пожелтело, - Сколько времени прошло с того суда? Пол года? - Ровно полгода. - Честно говоря, я рад видеть тебя живым. Я думал, что ты... - он останавливается, задумывается, - ну знаешь... - Кони двинул? - добавляю. - Думал, ты не вынесешь. Я невероятно рад тебя видеть, Илан, - он широко, нежно улыбается глядя на меня. - Пока что жив. - Ты о чем это? - На этой неделе ему разрешат свидание. Я должен с ним встретиться. У меня есть право на четыре свидания. Заверни сюда, - указываю рукой на сквер, он паркует меня у скамьи, я откупориваю бутылку водки, делаю глоток, - я не сдохну, пока не использую их все. Я хочу с ним побыть, хотя бы немного. А в остальном... я не вижу смысла. - Что это еще значит? Ты охренел что ли? Ты не можешь так поступить. - Как? С кем поступить? - Да не знаю. Со мной например, - он недовольно размахивает бутылкой виски. - А ты здесь вообще при чем? - Едва ли я смогу пережить еще и твою смерть. - Рич, взгляни на реальность, я тебя прошу... взгляни на меня. Что ты видишь? - Слишком молодого парня для того, чтоб так просто взять и сдаться. - А я ничего не вижу. Ничего. - Ты подавал апелляцию? - Да. Ты был прав тогда, мне компенсировали время, которое я пробыл в тюрьме смертников. Знаешь во сколько они оценили его? Они оценили его в двести девяносто тысяч долларов. Мне что с этой суммой делать вообще? Купить дом и повеситься в нем? - я делаю большой глоток и морщусь. - Ты серьезно? Я думал хотя бы пол ляма дадут. - Черта с два. Я же загремел туда по своей инициативе. С одной стороны я был удивлен, что мне вообще что-то дали. С другой стороны какого хера я сделал со своей проклятой жизнью. - Судя по всему у тебя была неплохая жизнь. - Была. - Расскажи о ней, - он с интересом смотрит на меня, медленно затягивается. - О чем? О моей жизни? - делаю большой глоток. - Ну да. Я помню тебя на первом заседании, ты был один. А на втором абсолютно другой. Я охренел, если честно. - Ты и сам понимаешь, почему мне пришлось быть таким кретином на первом заседании, - я откидываюсь на спинку кресла, делаю еще глоток, - когда мы приехали в приют, мне было 17, Мэйси 12 лет. Там я заканчивал школу, там я начал получать образование, когда стукнуло 18, я взял над ним патронат, государство выделило нам дом на окраине Северной Каролины, небольшой и дешевенький, как и положено интернатским. - Ты его опекун? - удивляется. - Формально да. Я не хотел оставлять его там одного. В итоге мы переехали в этот дом, я перевелся в другой университет, получил образование, еще на третьем курсе начал заниматься органической химией, молекулярной биологией, я так в это вкладывался, что не заметил как оказался в движении красного креста. Через два года мы начали ездить по странам третьего мира, мы занимались транспортировкой уже имеющихся препаратов и вакцины в страны южной Америки и Африки, а потом и сами начали пробовать себя в разработке. Первый опыт прошел на ура, мы выиграли грант, Мэйси всегда ездил со мной, он всегда был рядом. Мне просто страшно было оставлять его одного. Учился он дистанционно, но на время поступления в университет, нам пришлось вернуться обратно в Северную Каролину. Мне было 23, я работал в лаборатории синтетических вакцин, он учился на медицинском факультете, планировал работать вместе со мной, оказывать медпомощь странам третьего мира. У нас был неплохой тандем. Он все быстро схватывал и всегда был рядом. Преследуя нашу идею он так улетел в медицину, что перестал и вовсе общаться с другими людьми. Книги заменили ему общение, но развивался он чертовски быстро, пятый курс он заканчивал экстерном, к двадцати двум годам ему бы светил диплом, было лето, время сессий, меня ожидал вылет в Камерун, а его сдача экзаменов, я не стал его с собой брать, боясь, что он станет рисковать своим обучением. А в итоге... - я делаю глоток водки и сильно морщусь, откашливаюсь. - После этого ты вернулся домой и застал всё это? - Да. - Черт возьми... - он смотрит на меня как на жертву, опускает взгляд, обдумывает, - но почему? - Рич, я не знаю, почему. Ты думаешь, я себе этот вопрос не задаю? Я задаюсь им каждый чертов день своей жалкой жизни. И я не нахожу ответов. Я всё еще надеюсь, что он что-то вспомнит. Хотя бы что он вспомнит меня... - А ваши родители? Где они? - Отказались от нас, когда мне было семнадцать. - Из-за чего? - Мать никогда не хотела детей, а отец наоборот был помешан на этой идее. Она родила, он ударился в карьеру, дабы заработать денег и обеспечить нас всем необходимым. Ее тошнило от того, что его вечно нет дома, что он проводит всё свое время в командировках и разъездах, она не стала долго терпеть и подала на развод. Отец переехал в Англию и хер на нас положил, у него в приоритете была карьера. А матери мы по-прежнему нахер были не нужны, а потому она просто отправила нас в приют. С тех пор мы с ними больше и не общались. - Они знают про всю эту историю? - Мать приезжала ко мне в тюрьму, - я беру у него пачку, достаю сигарету, прикуриваю. - О, ты серьезно? - Да. Эта сука решила отобрать у меня дом, который дало мне государство. Говорит: "Он тебе уже без надобности, Илаааан!". Я говорю - вообще-то у меня есть брат. А она мне, ты прикинь, она мне говорит: "Твой брат пропал без вести полтора года назад, зачем тебе этот дом?", вот же сука! - Так она отобрала в итоге дом то? - Отобрала, знамо. Меня же казнить должны были через полтора года. Само собой я подал повторную апелляцию. Сейчас вся эта херня на рассмотрении. Моя жизнь сейчас из себя начала представлять только каждодневные слушания и редкие паузы для того, чтоб накидаться до полусмерти. Я уже прожрал все деньги, что дали мне по выходу из тюрьмы. Пособие на сто баксов. Невероятно. - Ну хоть дом вернут, чего ты. Восстановишься в своей этой филантропской компашке и будешь помогать нуждающимся. Почему ты так просто откидываешь эту цель? Ты еще так много можешь сделать для этого долбанного мира, Илан. - Может потому что они знать меня не хотят, как считаешь? - развожу руками, таращусь на него, - сам понимаешь, такой скандал не мог остаться не замеченным. Мне ясно дали понять, что мое место за дверью с такими историями. Меня прямо там не линчевали только потому что я в это время в СИЗО сидел. - Черт... - он смотрит на мою коляску, на ноги, - а, это самое... как долго ты будешь на ней ездить? - Врачи сказали, что я больше никогда не смогу ходить. - Твою мать, - он опускает голову, видно, что ему стыдно за то, о чем он спрашивает, - как так вышло? - Мне прилетело от сокамерников. - За что-то? - Нет. Тех, кто там сидит по таким статьям избивают просто, чтоб проучить. - Мне сложно представить, что тебе пришлось пережить... - он опускает грустный взгляд, молчит. Я делаю еще глоток. Всматриваюсь вдаль. Раннее утро, осень, выходной день. На улице такая тишина и безмятежность, что не слышно ничего, кроме птиц и проезжающих вдалеке машин. Только шелест листвы, дыхание Риччи и шум воды, у которой мы сидим. Я чувствую как он смотрит на меня, внимательно меня изучает, всматривается в каждую мельчайшую деталь моего лица. На мгновение я сталкиваюсь с ним взглядом. Он долго на меня смотрит, о чем-то думает. Его глаза выражают страх и заботу. О чем он думает? - У тебя самые жуткие глаза из всех, которые я когда-либо видел. - У отца были такие. Он мне всю жизнь обещал, что я буду особенным. Если быть особенным это значит быть в такой куче дерьма, то я не хочу им быть. - Где ты теперь живешь? - В общем доме для инвалидов, мигрантов и тех, кто ждет временное жилье. Атмосферка там угнетающая, но есть какой никакой душ и кровать. Я привык к тому, что большего мне уже и не нужно. - Это звучит как-то скверно. После долгой паузы он говорит о том, как живет. Говорит о том, что пять месяцев назад после того как начал беспробудно пить всё время, у него начались проблемы с печенью и зрением и он месяц провалялся в больнице, врачи говорили, что он плохо кончит, если продолжит в том же духе. После выхода из больницы он нашел реабилитационную группу для зависимых, ходил туда последние три месяца, чуть ли не жил там, старался не оставаться в одиночестве и всё бы ничего, пока реабилитация не закончилась и трезвости не пришел конец. - Я не могу. Я просто не могу оставаться один, блять, это какое-то проклятье. Я остаюсь наедине с собой и все эти воспоминания снова лезут в мою голову. Это какой-то адский круг, ты не представляешь, Илан. Уж кто как ни я представлял себе это. Судебные дела, телефонные звонки и пьяные разговоры соседей-мигрантов заставляли не думать меня о том, что уже произошло, а просто находиться там где я есть - в вонючем коммунальном доме с кучей людей оказавшихся в тяжелой жизненной ситуации. Но как только выключался свет и все засыпали - всё возвращалось вновь. Пожалуй это было самой невыносимой частью моего чертовски тяжелого дня. - Я снова возвращаюсь в этот дом, где помимо наших общих с сестрой воспоминаний присутствуют еще и наши воспоминания с твоим чертовым братом. Я захожу в коридор и вижу его силуэт, по-прежнему вижу его сидящим на моем окне. Я знаю, что по привычке достану из мини-бара бутылку виски и мы вместе начнем наш вечер. Но этого не происходит. У меня нет к нему ничего, кроме лютой ненависти, а в этом доме нет ничего, кроме гнетущего одиночества. Я закончил курс реабилитации и вот опять сижу бухаю. Ты посмотри на меня. Я не могу остановиться. Я, блять, не знаю, что мне делать, - он рассказывает, а его голос срывается. На мгновение он замолкает, задерживает дыхание, а потом медленно бесшумно выдыхает. Ему тяжело говорить, я это вижу, - я просто не знаю как после такого жить. - Рич, почему ты вообще со мной разговариваешь? - Я понимаю, что в этом есть нечто ненормальное, но мне кажется, что ты до боли похож на меня самого - несчастный, хрупкий, будто вот-вот сорвешься и полетишь вниз. Прямо как я, - он затягивается, медленно выдыхает, смотрит на меня, - я понимаю, что общество говорит нам ненавидеть еще и родственников убийц, но черт, в чем тебя можно винить? Я не представляю. Ты был классным братом и в целом хорошим парнем. Чего ради мне относиться к тебе как к какому-то отбросу? Он встает с места, мнется с ноги на ногу, затягивается, отчего-то волнуется. Снимает очки, устало трет переносицу, опять их надевает. С каких пор он ходит в очках, черт возьми? Снова садится, глядит на меня таким теплым-теплым взглядом. - Я просто хочу сказать, что, если что, то я рядом... ну знаешь, если что-то нужно, я не знаю... или просто захочешь выпить и не чувствовать, будто тонешь в этом вакууме, то я обязательно приду. Черт... - он усмехается от волнения, снова затягивается, - я знаю каково тебе... мне так же. И если я могу помочь тебе, я не против сделать это. Илан, понимаешь? Почему-то я ушам своим не верю. Я смотрю на него и ничего сказать не могу. От него веет теплом и какой-то нежностью. Из-за вины мне сложно принимать его помощь. Я считаю, что наша семья причинила ему столько боли, что я не должен был сейчас даже просто с ним стоять здесь и разговаривать. Это было бы слишком. - Если тебе это все не нужно - ты скажи. Я всё пойму, я не идиот. Просто... просто мне бы это помогло. Твое присутствие. Думаю, что и тебе мое тоже, - он протягивает мне руку. Я сижу в ступоре и до сих пор поверить не могу, что меня приняли. Последние три года меня все лишь презирали и ненавидели. Ощущать, когда весь мир тебя ненавидит и желает тебе смерти - страшно. В такой ситуации не остается никакой веры и ничего вообще, кроме пустоты, страха и желания того, чтобы всё это побыстрее закончилось. Я касаюсь его руки и вместе с этим рукопожатием возвращается что-то еще.