Я не знаю, зачем сделал это

Я со страхом смотрю на часы. Минуты летят невероятно быстро. Мое время подходит к концу. Моя жизнь подходит к концу. У меня не остается ничего. Тиканье часов заставляет меня испытывать ужас с каждым новым ударом сильнее. Три часа дня. Через три часа меня казнят. Они прикуют меня наручниками к расстрельному столбу и выпустят в меня целую обойму. Руки начинают трястись от ужаса. Я закрываю лицо и издаю пронзительный вопль. Как же мне страшно. Твою мать, до чего страшно. Меня поместили в отдельную камеру для тех, чье время подошло. Здесь хорошие условия. Не такие в каких я провел последние полтора года. За два часа до казни мне принесут предсмертное меню и я смогу выбрать всё, что пожелаю. Последний месяц я не ел ничего, кроме воды и черствого хлеба. Аппетит покинул меня уже давно. За год я потерял около семнадцати фунтов. То, что со мной стало едва ли дотягивало до двадцати двух. Медики называют это крайней степенью истощения. Я мог дойти до сортира и устать по дороге. Сил не оставалось ни на что, кроме как лежать и таращиться в потолок ожидая смерти. Кожа стала землисто-серого цвета, как у стариков, которые находятся при смерти. Нескончаемое обезвоживание и постоянное желание пить. Последние пол года я провел в госпитале при тюрьме. Каждодневные капельницы, пресная еда от которой я отказываюсь и время, которое я постоянно начал считать. Ожидание превращалось в пытку. Я часто вспоминал те обрывки прошлого, которые мне вообще удалось вытащить из своей памяти. Лицо брата. Риччи. Только ими я жил последнее время. Я так и не вспомнил ничего более, а от того эта казнь казалась мне просто невыносимо несправедливой. Я до сих пор не мог поверить в то, что мог сделать это. Всё казалось жуть каким невероятным. Я до последнего верил, что за мной придут, скажут, что это была ошибка и у меня впереди будет целая жизнь, которую я смогу разделить с Иланом и Риччи. Но никто не шел. Никто за мной так и не шел. Я продолжаю сидеть в четырех бетонных стенах, слушать тиканье часов, а мои нервы начинают сдавать. Каждая секунда приближает меня к смерти. Я не могу в это поверить. - Как так-то? - я вскакиваю, подхожу к двери, прислушиваюсь. Тишина. Скоро я услышу шаги. Те самые шаги, которые будут значить, что все кончено. Всё это казалось мне таким нереальным. Психика до последнего отказывается в это верить. И это страшно. Через час я слышу как они открывают дверцу кормушки. Охранник просовывает мне через окошко предсмертное меню. Я беру его трясущимися руками. О какой еде могла бы сейчас идти речь? Всё мое тело тошнит от страха. Разве бы влез в меня сейчас хотя бы кусок? А что вообще смертники обычно заказывают? Неужели в них лезет хотя бы что-то? Ожидание смерти ничто по сравнению с голодом. Я листаю меню. На выбор, по классике, набор фастфуда куда входит гамбургер, картошка фри и кола из "БургерТаун", ванильное мороженое, шоколадный торт, лобстеры, свежевыжатый сок, свежие фрукты. Чего я хотел? Я лишь хотел вернуться в воспоминания о прошлом и не видеть всего того, что происходило здесь. Кажется я знаю, чего хочу. - Эй! - я подхожу к двери и стучу в окно кормушки, - я выбрал! - Чего хочешь? - Пачку темного шоколада "Брикс" и стакан шотландского виски. - Хорошо, - он забирает у меня меню, запирает кормушку и шаги удаляются вдоль по коридору. Страшно умирать еще и от того, что ты не знал, кем был. Я не успел вспомнить ничего из своей жизни. Будто у меня ее никогда и не было. Вскоре приносят мой "заказ". Я не пробовал алкоголь уже года два. Я не ел шоколад года два. Я даже не чувствовал его запах. Я касаюсь пачки, осторожно разворачиваю, отламываю кусочек и подношу к носу. Я глубоко вдыхаю его аромат и воспоминания с братом возвращаются ко мне вновь. Как мы были совсем маленькими. Как проводили лето с отцом. Как впервые прилетели в Англию и увидели его виноградники в Корнуолле, мы были без ума от этого пляжа. Как я впервые увидел кита. Как мы жили в Америке. Как попали в приют, как переехали в новый дом, как мечтали вместе о будущем. Эти воспоминания заставляют меня рыдать. Я делаю глоток виски и вспоминаю лицо Риччи. Как впервые встретил его на том мосту, как было холодно и снег падал огромными хлопьями вниз. Как он впервые показал мне свой дом. Я помню ту безмятежную ночь. Я вспоминаю его улыбку и тосты с арахисовым маслом. Я помню его заботу обо мне, но вместе с тем чувствую сожаление, что разрушил его жизнь. Если бы мы тогда вместе прыгнули с того моста, может ему бы сейчас не было так больно? За час до казни ко мне приводят священника. Я должен раскаяться вроде как. Но я не помню, за что. Вместо этого я просто оттягиваю разговор. Сам не знаю зачем. - Как думаете, сколько людей побывало в этой камере? - Десяток? Больше сотни? Важно не то, сколько их здесь было. Важно то, с чем ты сам уйдешь. Разве нет? - О чем они думали сидя в этой камере? О жизни? О прошлом? О том, что сделали? - Нельзя просто не думать ни о чем, когда пришел твой черед. Каждый из них о чем-то сожалел, я думаю, - он с добротой смотрит на меня. Его глаза бегают по моему покорёженному лицу. - Как считаете, они по-настоящему сожалели о содеянном или просто жалели себя? - я тру свои исхудавшие руки, - ведь, когда тебе остается жить час, то ты ничего не чувствуешь, кроме страха. О чем можно думать находясь в такой панике? Я просто не понимаю. - Мэйси, в какой-то момент человек осознает, что то, что должно случиться неизбежно, а потому многие предпочитают потратить оставшийся час жизни на воспоминания о прошлом, о сожалении, о расскаянии. - Большую часть своей жизни я не помню. Я не помню, что я сделал, я не помню как я жил. Сложно зацепиться за прошлое, которого у тебя не было. Сложно раскаяться за то, чего ты не помнишь. Поэтому, - я начинаю качаться из стороны в сторону, мои глаза начинают слезиться, - меня сейчас просто колотит от страха и я не понимаю, как в такой ситуации можно думать о чем-то другом. Беседа с ним длится тридцать минут. Его задача подготовить меня к смерти, подготовить меня к уходу. Чтоб это было менее стрессово и более осмысленно. От чего уходить. Я толком и не жил. На прощание он меня обнимает, а я срываюсь от новой порции рыданий. Пол часа. Проклятые часы бегут с каждой секундой быстрее. Меня колотит все сильнее. Живот скрутило от ужаса, я не могу встать с кровати. Я обгрыз себе все ногти. Тело дрожит от озноба. За пятнадцать минут до казни мне дают телефон. Право на один звонок. Я набираю номер брата. Хочу сказать, что я продержался и спросить, увижу ли я его в последний раз. Но в ответ лишь длинные гудки и пустота. - Пожалуйста, возьми трубку, Илан, - я прижимаю телефон еще ближе к уху, но гудки не умолкают. Я сбрасываю и набираю снова. Снова длинные, протяжные гудки. Сердце колотится. Неужели я больше его не услышу. Как только я собираюсь вешать трубку, на том конце провода раздается голос: - Да? - Риччи? - меня трясет еще больше прежнего, до чего я рад его слышать, - Риччи, о боже, это ты... послушай, меня казнят через пятнадцать минут. Вы... вы придете? - Мы уже на месте, - он сухо мне отвечает, а у меня пересыхает во рту и хочется снова разрыдаться. - Спасибо, спасибо... Риччи? - Что? - Я... прости меня, я сломал тебе жизнь, прости меня, прошу... - на нервах я все-таки срываюсь на плач, - я не хотел, чтоб всё так вышло, правда не хотел... прости. Я так тебя люблю, прости меня, Рич. Он какое-то время молчит, глубоко вздыхает. Я слышу, что ему тоже тяжело. - Риччи? - Мне не нужны твои извинения. Я просто хочу, чтоб тебя не стало. Короткие гудки. Отчаяние. Я начинаю орать на всю камеру от бессилия. Я лежу и царапаю бетонный пол. Слышатся шаги по коридору. За мной пришли. Они отпирают дверь снаружи. Их трое. Вооруженный охранник, палач и священник. Я понимаю, что мое время пришло. - Блейн? Вставай. Пора. Я покорно поднимаюсь с пола, встаю к стене, на меня надевают наручники и собираются выводить из камеры. - Святой отец, прошу, позвольте последнюю просьбу? - Чего бы ты хотел? - На кровати лежит письмо. Пожалуйста, передайте его моему брату. - Хорошо. - Спасибо. Я Вам благодарен. Меня ведут по коридору. Он настолько длинный, что кажется, будто мы идем по нему вечно. Ноги едва ковыляют, голова будто набита свинцом. Вокруг призрачная тишина. Такая тишина, которая давит на голову. Камера для тех, кто ожидает казни располагается в подвальном помещении тюрьмы, подальше ото всех прочих, чтоб не давать им лишний повод преждевременно покончить с собой. Когда остается так мало до конца, то остатки жизни начинаешь мерять секундами. Шестьсот секунд. Столько мне осталось. Всего шестьсот. За шестьсот секунд можно успеть выкурить одну сигарету. За шестьсот секунд можно успеть позвонить близким и сказать, как сильно ты их любишь. За шестьсот секунд ты можешь вспомнить всю свою жизнь и посожалеть о том, чего не сделал. Шестьсот секунд. Как же это мало. Мы проходим через коридор, спускаемся еще на уровень ниже. Маленькая камера смерти. У входа стоит врач и похоронная команда. Как только врач констатирует мою смерть, мое тело заберут. Я знаю, что мое тело не отдадут моей родне. Они похоронят меня на тюремном кладбище под порядковым номером. Никаких имен. Никакой личности. Будто ты и был всегда никем. Я кидаю на них печальный взгляд. Меня заводят внутрь. Небольшое помещение поделенное надвое. В первой половине комнаты находится расстрельный столб. Вторая половина отделена стеклянной стеной, за которой сидят родственники жертвы убийцы, обычно туда приходит не более пяти человек. Я поднимаю глаза. Они пришли. Илан и Риччи. Риччи смотрит на меня со страхом. Не отводит от меня взгляда. Взгляд Илана напрочь потерянный. Или отсутствующий. Такой, будто его здесь нет. Что с ним стало. Что с нами стало. Пока меня приковывают к расстрельному столбу, священник пытается меня успокоить. Говорит мне, что скоро всё закончится. Говорит о том, что человеческий суд он такой, а небесный суд будет иным и признают ли меня виновным там - еще вопрос. Администрация говорит, что ровно в шесть начнется казнь. У меня есть триста секунд. Всего триста секунд. Мне дают последнюю в моей жизни сигарету пока идут все приготовления. Охранник чиркает зажигалкой. Я затягиваюсь, глубоко как могу. Выдыхаю и с этим выдохом уходит вся моя жизнь. "Палач" заталкивает три патрона в магазин револьвера. Выстрел наверняка будет один, а два контрольных, про запас. Мое сердце колотится еще сильнее. Страх такой, что ты не чувствуешь своего тела. Ноги подкашиваются. Живот сводит от боли и ужаса. Двести секунд. Я не могу в это поверить. Я не отрываюсь от глаз Риччи, а он безмолвно смотрит в мое лицо. Он видит как мне страшно и в душе рад этому. Это чувствуется в его взгляде. Вскоре раздается телефонный звонок из администрации округа и приходит подтверждение на казнь. Похоронная команда приготовила носилки и расположилась у входа не заходя внутрь. Врач стоит у часов с блокнотом в руках. Вооруженный охранник в последний раз проверяет мои наручники. Священник говорит мне: "С Богом, сын мой". Палач спрашивает меня, буду ли я делать последнее заявление. - Я хочу сказать своим родным, что раскаиваюсь. Я дико сожалею, что заставил их страдать. Я заслужил всё это. Простите меня, - я смотрю в их глаза в последний раз, - вы навсегда со мной. Я вас люблю. Палач ставит меня на колени, надевает повязку на глаза, туго ее завязывает. Я вижу лишь тьму. Слышу только тиканье часов. Сколько мне осталось? Шестьдесят секунд? Сорок? Десять? Еще меньше? Я слышу как он заходит мне за спину, снимает с предохранителя, медленно направляет дуло револьвера мне в затылок, я очень глубоко вдыхаю, а как только стрелки часов касаются шести, он нажимает на спусковой крючок. Глухой выстрел и, больше не выдыхая, я погружаюсь во тьму.