Ноль

      Тренировки девочки, которой сэр Реджинальд дал имя «Номер Ноль», начались позже, чем у остальных учеников Академии «Амбрелла». Когда ребята уже достаточно хорошо освоили свои сверхсилы, Дон была убеждена лишь в том, что её единственная способность — чувствовать боль от чужих прикосновений.       Мистер Харгривз делал всё, чтобы Номер Ноль не открыла истинную природу своей способности раньше времени. По его наказу Грейс заставляла девочку с раннего детства надевать перчатки и колготки, и если вдруг Ноль покидала свою комнату не закрыв кожу, то её ждало суровое наказание. Отец даже ввёл правило «двух шагов». Никто из детей не имел права подходить к Дон ближе, чем на два метра, иначе ослушивавшегося ждало наказание. Из-за введённого отцом запрета и отсутствия нормальной способности Донна по всем правилам детского общества должна была стать кем-то вроде изгоя, над которым бы безжалостно издевались, но она в силу своего врождённого упрямства и самодурства, как любил выражаться мистер Харгривз, совершенно не была похожа на зажатую и послушную Ваню. Даже будучи совсем маленькой Донна Харгривз никому не позволяла игнорировать и уж тем более обижать себя. Даже несмотря на строгие наказания за непослушание, она продолжала вести себя, словно малолетний бандит с грязных улиц, а не милая девочка с очаровательными голубыми глазами и белокурыми локонами. Все обитатели Академии «Амбрелла» считали Дон мелкой противной язвой, присутствие которой было просто невозможно терпеть долго. Конечно, все, кроме Бэна, который как будто бы намеренно игнорировал колючий характер Донны и относился к ней, так же тепло, как и ко всем свои братьям и сёстрам.       Из-за строго воспитания отца, который стремился всё в доме подчинить правилам, у Дон, как и у любого по своей природе шкодливого и непоседливого ребёнка, возникло острое, практически неконтролируемое желание переступить через все возведённые запреты. Нарушение правилам она воспринимала не иначе, как личную битву с отцом за возможность, в первую очередь доказать самой себе, что она не слабачка. Именно врождённое упрямство и непокорность приёмной дочери стали основой для манипуляций Мистера Харгривза, которые до определённого момента помогали ему удерживать девочку в узде.

***

      Первая тренировка. Дон двенадцать. Комната специально предназначенная для занятий Номера Ноль и Номера Шесть, больше тут никто не тренировался. Повсюду белый кафель. Окон нет. Противный холодный свет ламп. В комнате три человека. Лютер, Дон и мистер Харгривз.       — Сегодня могут начаться твои тренировки, Номер Ноль.       — Почему не раньше?       Девочка с вызовом посмотрела в глаза отцу, хотя у самой от волнения и страха давно вспотели ладони.       — Твой возраст не подходил. К сожалению, твою силу нельзя развивать с пяти лет, как у остальных. Сейчас ты должна принять решение, но учти, ты несёшь за него полную ответственность, Номер Ноль, — как всегда спокойный и сдержанный ответ. — Тренировки будут тяжёлыми, твоя способность уникальна, никто из учеников Академии не сможет превзойти тебя, если ты научишься её контролировать. Ты хочешь этого?       Надежда, что у неё есть хоть какая-то способность, помимо чувства боли от прикосновений, окрыляла, а слова отца о том, что она при должном старании могла превзойти остальных, не оставили и шанса на раздумья.       — Да, — уверенно, непоколебимо.       — Ты можешь сказать «нет» в любой момент. Номер Один, возьми Номер Ноль за руку и не отпускай.       Ничего не вышло. В свою первую тренировку она потеряла сознание, тоже самое произошло спустя ещё несколько попыток с перерывом в несколько недель. Ей было невыносимо больно.       — Семь секунд, плохо. Тебе нужно бороться, Номер Ноль. Нужно терпеть. Но, если не хочешь, мы прекратим.       Донна плакала, отрицательно трясла головой, но продолжала цепляться за Лютера, кожа которого напоминала раскалённые горячей водой железные трубы. Спустя три месяца у неё начало получаться оставаться в сознание чуть дольше, чем семь секунд. Донна всегда держалась из последних сил, захлёбывалась слезами, кричала от боли, царапала Лютера, который крепко держал сестру, пока её глаза не закрывались, и она не отключалась. Тренировка заканчивалась, как только обмякшее тело девочки касалось холодного кафеля. Дон ненавидела те бесконечные секунды, когда рука Первого казалась ей раскалённой сковородкой, но она терпела, сжав зубы, пока не начинала кричать. Она не могла так просто сдаться.       — Шесть минут, отлично, Номер Ноль, твоя боль — это и есть источник твоей силы. Теперь тебе нужно научиться отключать свои чувства, терпеть боль пока не потеряешь зрение, обоняние, вкус, слух и осязание, а потом, когда окажешься в кромешной тьме, где нет ничего, ты должна позволить боли проникнуть в внутрь, позволить ей разрушить себя до основания и воссоздать заново.        Дон не понимала, как это «отключить чувства» и «позволить боли проникнуть». Она четыре месяца противостояла ей, выросла с семи секунд до шести минут. А теперь ей нужно было поддаться? Дон продолжала сопротивляться, даже когда кровь из носа текла ручьём, а мышцы сводило судорогой. В конце, как обычно, приходила спасительная темнота.       — Ты слишком упряма, Номер Ноль. Хочешь прекратить?       — Нет, — как всегда слишком самоуверенно и смело.       — Тогда тебе нужно покориться своей боли. Прошло уже два месяца, а ты так и не сдвинулась с мёртвой точки. Я понимаю, как тебе ненавистно всё это, — он развёл руки в стороны и обвёл помещение задумчивым взглядом, — но, если ты никогда не сделаешь шаг за грань, ты не познаешь истинную природу своей способности, не узнаешь то, что она может тебе дать.       Она смотрела на отца немного удивлённо. Он был прав, она ненавидела эти чёртовы тренировки также, как и ненавидела его, но исправно посещала изо дня в день комнату с белым кафелем. Да, каждый раз ей причиняли здесь невыносимую боль, но Дон свято верила, что за этими страданиями скрывалось нечто уникальное. Что-то совсем необыкновенное, превосходящее силу братьев и сестры. Она не могла остановиться. Ей хотелось знать, на что она способна.       — И что же она мне даст?       Донна перевела уставший взгляд на Лютера, который не отрывал глаз от пола. Он тоже ненавидел эти тренировки.       — То, чего ты жаждешь больше всего, не чувствовать боль.

***

      Она больше не теряла сознание на тренировках. Лютер держал её за руку, но спасительная темнота больше не приходила. Как сказал мистер Харгривз, тело адаптировалось и больше не стремилось избегать боли, путём выключения сознания. Во время тренировок Дон никогда не смотрела на Лютера, потому что его жалостливый взгляд, заставлял её ощущать себя маленькой и слабой, а вот холодные и беспристрастные глаза отца наоборот побуждали бороться и противостоять. Ненависть, порождённая леденящим душу взглядом отца, помогала перенести даже самые ужасные пытки. Номер Ноль могла отказаться от тренировок, могла добровольно стать слабачкой, презираемой отцом и остальными детьми. Бесполезная. Ненужная. Лишняя. Такая же как Ваня, только вот та не виновата, что у неё нет способностей, в отличие от Дон, которая струсила и сдалась. Если бы кто-нибудь сказал Седьмой, что у неё есть способность, та бы прошла все круги ада, чтобы овладеть ей, Дон была почти в этом уверена. Нет, она не сдастся. Она дойдёт до конца.       Однажды реальность исчезала. Ноль думала, что потеряла сознание, но, нет, она просто ослепла, слышала свой крик и билась в жутких судорогах. Лютер отпустил её, но раздирающая тело боль не ушла. Казалось, её лишили зрения и оставили сгорать в агонии. Она почувствовала, как отец обхватил её лицо руками.       — Номер Ноль! Сосредоточься. Дыши. Руки, чувствуй их. Номер Ноль, соберись. Посмотри на меня. Дыши. Сосредоточься на руках.       Его дрожащие ладони были успокаивающе холодными. Отец впервые притронулся к ней, но тогда напуганная девочка не придала этому никакого значения. Его руки помогли вернуться обратно в комнату с белым кафелем. Дон открыла глаза. Снова не вышло. Она слишком долго истекала кровью, которая помимо носа, тонким ручейком бежала из глаз и ушей. Мистеру Харгривз пришлось остановить тренировку, чтобы Ноль не умерла от кровопотери.       — Четыре часа пятнадцать минут, — недовольно произнёс мужчина, вставая с колен.       Она три недели восстанавливалась и тихо ненавидела себя, своё слабое тело и отца. Почему он остановил её? Она же была так близка к грани, она чувствовала это.

***

      Дон сделала шаг за грань, к которой так долго и болезненно подбиралась, когда ей исполнилось четырнадцать. В одну из самых обычных тренировок Дон, отрекаясь от реальности, наконец-то пересекла черту, и боль, которую она испытывала раньше, показалась ей сущей ерундой. Как вообще можно было кричать от подобного? Сейчас её тело буквально разрывало напополам. Она не видела, не слышала, только чувствовала всепоглощающую и уничтожающую боль. Она не могла сказать сколько это длилось. Мгновение? Вечность? Она не сопротивляясь сдалась на волю агонии и беспамятства в кромешной тьме своего сознания. В какой-то момент всё прекратилось. Боль ушла, отчего Дон подумала, что она наконец-то умерла и обрела покой. Она ещё долго лежала на гладком кафеле и фантазировала о своей возможной смерти. Так странно было после такой невозможной боли почувствовать во всём теле небывалую лёгкость. Мечтая увидеть долгожданный рай девочка открыла глаза, но то что предстало перед её взором вовсе не было раем.       Бледный Лютер лежал рядом в собственной блевотине. Он впервые потерял сознание на тренировке. Вокруг них было так много крови, в которой плавали кусочки плоти, ошмётки человеческой кожи, волосы, острые осколки костей и чьи-то зубы. Не выдержав, Дон зажмурила глаза. Отвратительно. Её сейчас тоже вырвет.       — Пять часов сорок минут, поздравляю, Номер Ноль. Ты справилась. Можешь прикоснуться к Номеру Один.Смелее, ты это заслужила.       Она боязливо тронула руку брата. Его кожа была сухой и тёплой. Впервые она не почувствовала боль. Но разве та агония, в которой она горела заживо, не слишком ли высокая цена за возможность безболезненно прикасаться к другому человеку? Дон, по лицу которой катились слёзы, не знала ответа на этот вопрос.       Отец протянул ей небольшое зеркало. Она взяла его в руки и испуганно вскрикнула. Звон разлетевшихся по полу осколков разрезал тишину. В отражении Дон увидела не себя, а Лютера, покрытого кровью. Она стала им. Вся эта боль, что ей пришлось вынести… Всё это было только ради того, чтобы стать кем-то другим. Дон упала на колени не в силах сдержать подкатившую к горлу рвоту.       В комнату тихо зашла Грейс, губы которой растянулись в привычной ласковой улыбке. Донна стояла на четвереньках, утирая рот кровавой ладошкой. Кровь была повсюду. Огромная лужа на полу, брызги на стенах и одежде Лютера. Всё её тело, которое теперь было и вовсе не её, тоже окрасилось в липкий тёмно-красный цвет. Неожиданное появлением «мамы» вызвало ещё большую тревогу. Дон знала, что Грейс, подчиняющаяся только приказам отца, не станет спасать её из этого кровавого ада.       — Отец, зачем здесь «мама»? Непонимание происходящего порождало панику. Мужчина вместо ответа отвернулся лицом к стене. Этот странный жест только усилил беспокойство и страх.       — «Мам»?       — Донни, не нужно бояться. Всё будет хорошо, — ласковый голос и милая улыбка.       — Грейс, сделай это быстро, — холодно скомандовал отец.       — Хорошо, сэр.       Грейс, державшая правую руку за спиной, медленно двинулась в сторону девочки, которая, скользя по полу, начала инстинктивно отползать назад. Что-то внутри её подсознания вопило об опасности, поэтому Донна не оставляла попыток докричаться до отца, единственного человека в этой комнате, который мог её спасти. Отчаянные выкрики, не нашедшие отклика, быстро переросли в безудержные рыдания. Грейс же никак не реагировала на её истерику, она продолжала всё также мило улыбаться и ужасающе медленно приближаться. Дон замолчала лишь тогда, когда лопатки упёрлись в стену. Грейс присела рядом и ласково погладила её по волосам.       — «Мама», — голос дрожал от страха и слёз, — не надо.       — Всё хорошо, Донни. Закрой глаза. Ты ничего не почувствуешь.       Дон испуганно зажмурилась, но она всё равно успела увидеть холодный блеск лезвия, находившегося во вскинутой руке «мамы». Секундная боль пронзила грудь девочки и подарила ей в долгожданную темноту.

***

      — Двадцать восемь часов сорок четыре минуты, — отец выглядя так, словно не спал несколько ночей. — Думаю, я слишком поторопился.       Дон лежала на холодном железном столе. Она даже пальцами пошевелить не могла, не то, что руку поднять. Теперь она ненавидела свою способность. Больше она не хотела приходить в комнату с белым кафелем. Единственное о чём она мечтала — проснуться и всё забыть. Лучше бы она была такой же обычной, как Ваня.       По вискам потекли слёзы. Слабачка. Сдалась. Отступила. Сломалась.       Да. Она сломалась! То, что произошло с ней нельзя было назвать «простой тренировкой». Она не хотела повторно видеть и чувствовать весь этот ужас. Умирать ещё один раз слишком страшно.       Уставшее сознание видело только один возможный выход, с помощью которого она могла спастись.