Please Stay Forever With Me

— Михайло? Почему ты дома, ангелочек? — спросила мама Микки, когда он вошел. Ей не стоит называть его ангелочком, он очень далек от этого. — Чому ти виглядаєш таким сумним, Ангел? (почему ты выглядишь таким грустным, Ангелочек?) — когда его мать переходила на украинский, это обычно означало, что Терри нет дома, потому что тот терпеть не мог, когда она и его дети говорили на любом другом языке, кроме английского. — Я погана людина, мамо? (я плохой человек, мам?) — украинский всегда давался Микки легче, чем английский; он раньше вообще не говорил по-английски, пока Терри (во второй раз за его жизнь) не вышел из тюрьмы, когда ему было четыре. Он легко возвращался к нему, когда был пьян или рядом с матерью. — Почему ты так говоришь? — спросила она, и ее голубые глаза наполнились непролитыми слезами. — Михайло, ты можешь иногда поступать неправильно. Но это не делает тебя плохим. Но если ты делаешь это, потому что тебе нравится так поступать, и тебе плевать, если ты причиняешь боль другим людям. Тогда это делает тебя плохим, — она положила свои тонкие руки ему на лицо, заставляя его смотреть на нее. — Ти хороший хлопчик і станеш великою людиною (ты хороший мальчик и станешь великим человеком), — она поцеловала его в лоб, ее слишко рано поседевшие волосы коснулись его щеки. Микки уставился на мать, видя в ней себя и Мэнди. «Если бы моя дочь была хотя бы наполовину похожа на эту женщину» — думал Микки, все еще глядя на постаревшее, но все еще красивое лицо матери, — «она была бы чертовски хороша». — Ти така гарна, мама (ты такая красивая, мам), — сказал он с улыбкой. Но это правда: его мать была единственной женщиной, на которую он смотрел и думал: «она прекрасна», потому что она всегда была и будет красивой. Несмотря на то, через что Терри заставил ее пройти. — Слишком хороша, чтобы быть Милковичем. Мать рассмеялась мягким мелодичным смехом. — Самое плохое что? Я вышла замуж. Но мои мальчики и моя девочка? Они прекрасны, — она подвела Микки к дивану, села рядом и запустила пальцы ему в волосы. — Ну, что же так опечалило моего Михайло? — Микки, может, и делает что-то нехорошее, но он не настолько глуп, чтобы лгать матери. — Фрэнк заходил, сказал, что я ему всегда нравился, хотя Моника говорила, что я просто потащу Йена на дно, — его мать усмехнулась, гнев разлился по ее маленькому телу. — Она мне никогда не нравилась, не достойна быть матерью моего Йена, — он знал, что его мать любит Йена; все любят Йена. Но это все равно заставило его улыбнуться, когда он услышал, как она зовет его «мой Йен». — Она права, мам, в конце концов я забеременею, а Йен останется только потому, что посчитает нужным. Йен слишком хорош для Южной стороны. Он должен быть свободен, — эти слова ощущались как кислота на языке, какими бы правдивыми они ни были. Он был эгоистичен во многих отношениях и хотел, чтобы Йен принадлежал только ему, но Йен заслуживал лучшего, чем Саутсайд. — Я давно его знаю. И ты прав, он заслуживает свободы. Но то, что у вас есть? Это делает вас свободными, — мать мягко улыбнулась, приглаживая ему волосы. — Мои мальчики — идеальная пара. Сделают мне красивых внучат когда-нибудь, — позже Микки будет отрицать румянец на своём лице, что появился из-за этого комментария. — Ма! — воскликнул он, закрывая лицо руками. — Ну, зачем, черт возьми, ты говоришь это? Его мать знала, что он носитель, и он предположил, что она знала, что он не девственник, но он не хотел, чтобы она говорила о том, что у них с Йеном будут дети. — Ты первый об этом заговорил, Михайло, — он надеялся, что мать пропустила эту часть, но должен был догадаться, что она этого не сделает. — И кроме того, я знаю, что ты в безопасности; когда придет время, вы с Йеном сделаете великолепных детишек, которых я буду баловать, — это заставило его пожалеть о том, что он так боится Терри и не хочет иметь собственных детей. — Если это случится, ты будешь третьей, кто узнает, — сказал он искренне, беря ее за руку и целуя. — Третьей? — спросила она, выразительно подняв бровь, как делал только он. — Я, Йен, потом ты, — он не задавался вопросом, точно ли это будет Йен; это единственный человек, с которым он хотел бы иметь ребенка в будущем. — Логично, — она встала и поцеловала его в макушку. — Поспи немного. Завтра ты пойдешь к Йену и расскажешь ему, почему ведешь себя как сучка. — Черт, Ма! Может скажешь, чего ещё желаешь, — фыркнул он, заработав подзатыльник. — Ладно! Ладно! Схожу я, епт, — пробормотал он, направляясь в спальню. Он почувствовал, как в кармане завибрировал телефон, и полез за ним, зная, что это сообщение от Йена. Йен: Ты же знаешь, я ненавижу спать один. : ( Микки: смирись, это всего лишь одна чертова ночь. Йен: Все еще ненавижу это; скучаю по моему личному обогревателю. Микки: вернусь завтра; Ма помогла мне кое-что понять. Йен: Не хочешь уточнить? Микки: если только то, что она назвала меня сучкой. Это звучит гораздо более оскорбительно на украинском, чувак. Йен: Все еще умираю от желания услышать, как ты говоришь по-украински. Микки: что? Грязные разговорчики? Мне больше по душе, когда ты меня понимаешь. Йен: Нет, я и хочу понимать тебя. Просто скажи мне что-нибудь. Микки на секунду задумался, прежде чем позвонить Йену. — Хэй, — ответил Йен, радуясь возможности услышать голос своего парня перед сном. — Это хрень будет одноразовой, — предупредил он, плюхаясь на кровать. — Подожди, ты серьезно собираешься это сделать?! — спросил Йен с явным волнением в голосе. — Ага, так что заткнись и слушай… — Микки вздохнул, зная, что он никогда не повторит по-английски то, что собирался сказать. — Я кохаю тебе. Так сильно, що мене це лякає, і я буду продовжувати любити тебе, поки я дихаю. Ти-все для мене, весь мій світ, і коли-небудь я поверну тобі те, що ти дав мені. Коли-небудь у нас буде сім’я, яку ти заслуговуєш (Я люблю тебя. Так сильно, что меня это пугает, и я буду продолжать любить тебя, пока я дышу. Ты-все для меня, весь мой мир, и когда-нибудь я верну тебе то, что ты дал мне. Когда-нибудь у нас будет семья, которую ты заслуживаешь). — Черт, я понятия не имею, что ты только что сказал, но ты сказал это по-украински? Это звучало чертовски сексуально, — выдохнул Йен в трубку. — Скажи мне, о чем это было? — спросил он, и Микки предполагал, что тот пытался звучать мило или сексуально. — Возможно, когда-нибудь, Рыжий лобок, — сказал он, улыбаясь про себя, когда Йен фыркнул. — Ты даже не сказал это дерьмо достаточно медленно, чтобы я мог запомнить и сам посмотреть, — Микки понял, что его парень надулся. — Говори помедленнее, чтобы я смог, — это была не просьба. — Я люблю тебе. Так сильно, що мене це лякає, і я буду продовжувати любити тебе, поки я дихаю. Ти-все для мене, весь мій світ, і коли-небудь я поверну тобі те, що ти дав мені. Коли-небудь у нас буде сім’я, яку ти заслуговуєш, — повторил Микки медленнее, позволяя Йену расслышать каждое слово. — Окей… Не смейся, когда я попробую повторить, ладно? — Микки знал, что скорее всего разъебется, но согласился не смеяться (по крайней мере, до тех пор, пока не повесит трубку) и стал ждать. — Я люблю тебе. Так сильно, ще мене це лякае, і я буду продовжувэти любити тебе, поки я дихаю. Ти-все для мене, вись мій світ, і коли-нэбдь я поверну тобі те, що ти дав мені. Коли-нэбдь у нас буде сім’я, яку ти заслугавэєш, — кое-как проговорил Йен на ломаном украинском. — Не так уж плохо, — сказал Микки, искренне впечатленный тем, что ему это удалось. — Я пойду спать. — Спокойной Ночи, Мик. Люблю тебя, — Микки никогда не устанет слышать эти слова от Йена. — Я тоже тебя люблю, — он повесил трубку, собираясь немного поспать. — Ты уверен, что правильно повторил? — Спросил Лип на следующее утро, когда они сидели на кровати Йена. — Да, — он не мог стереть улыбку со своего лица все утром; после перевода того, что сказал Микки, он мог думать только о своем парне. — И? Ты собираешься бросить это армейское дерьмо? — Лип надеялись, что Йен скажет «да». Он не хотел, чтобы его младшему брату оторвало башку. — Не знаю, мужик. Пока ещё ничего не понятно. Он все еще на таблетках, а мне только пятнадцать. Но если мы решим завести ребенка? Не уверен, что смогу уйти. Йену всю ночь снилось, как они с Микки играют на улице с маленькой девочкой, которая бегает вокруг и смеется. Если бы он мог, то уже сейчас держал бы эту малышку на руках. — Думаешь, это случится? — спросил Лип, отрывая Йена от мыслей о дочери, которой у него даже не было. — Надеюсь, — улыбка на лице Йена говорила сама за себя: он хотел жить с Микки больше, чем военную карьеру.