Ангельские перья.

Будь они в мультике, дверь бы хлопнула непременно громко, так, что стены дрогнули, над головой Ангелы появился бы восклицательный знак, а лицо её, замерев на секунду в маске изумления, исказилось бы плачем — непременно эстетично-красивым, с крупными прозрачными слезами, которые заставляют глаза сиять. Затем они бы непременно обнялись и пообещали бы прикрывать спины друг друга до конца жизни, пока смерть — очередная, но в этот раз настоящая, — не разлучит их. Но они не в мультике. В её доме нет двери — хлопать нечем. Руки сдвигают в сторону лёгкую ткань. Ни приветствия, ни даже кивка головы. Они хозяйничают так, будто находятся у себя дома, будто всегда жили здесь, и Ангела может только огрызаться в ответ. Она чувствует слишком много, чтобы понять, из-за чего злится больше — из-за наглости, с которой к ней ворвались, из-за того, что её обманывали сказками про смерть, или это и вовсе такая извращённая форма радости? Слышно, как Ана гремит дверцами шкафов на кухне, пытаясь отыскать чай, а Джек ищет аптечку. Он адаптирован к сарказму Циглер лучше, чем Амари, поэтому находит в себе силы отвечать, несмотря на своё состояние. Ангела чувствует что-то странное — так, наверное, чувствуют себя подростки, когда к ним в комнату вдруг врываются родители и начинают переставлять вещи. Наверное. Она не может знать этого точно. Они не в фильме, где после долгого расставания следуют долгие и крепкие объятия, а все былые обиды забываются. Ангела помнит, чего ей стоили эти выходки. Она, в отличие от Аны и Джека, не могла позволить себе исчезнуть и вернуться спустя годы другим человеком, с новым именем, историей и целью. Люди всегда нуждались в помощи, и она пробивалась к ним сквозь отказы и запреты. Когда они приходят к ней домой, Ангела злится. И всё равно облегчённо выдыхает, тайком вытирая глаза рукавом.