Ангельские перья.

Её называют доктором — Ангела всё не может разобраться только, с каким оттенком. Её называют так, когда вызывают на операцию или осмотр, но ещё чаще — когда задают вопросы о науке. Как работает её «волшебная палочка»? Какие технологии она использует? Есть ли в этом хоть капля того, что наука объяснить не может? Ангела натянуто улыбается, пытается откреститься от вопросов. Она любит находиться в лаборатории только тогда, когда это необходимо, — для неё это сугубо творческий процесс, который хоть и требует основательной базы знаний, но не терпит холодного обезличенного подхода. К каждой разработке она относится с трепетом. Может, поэтому работа в руках спорится, и ответы отыскиваются даже тогда, когда она заходит в тупик. Но, как и любой творческий процесс, работа в лаборатории непродолжительна. Изобретение чего-то нового успокаивает её душу, будто можно мысленно поставить галочку в длинном списке вещей, которые нужно сделать если не для всего мира, то для облегчения его спасения будущих поколений. Настоящая же её работа — полевая. Ангела не находит себе места, когда отряды прикрывает не она. Если кадета Окстон в узких переулках лечит не она, отчитывает Райнхардта за беспечные влёты — тоже, то цокот каблуков Циглер не утихает до того момента, пока отряд не возвращается с миссии и не отправляется к ней на осмотр. Она чувствует себя по-настоящему полезной, только когда снуёт между бойцами, слышит короткие приказы в наушнике, передвигается вместе с другими. Джек когда-то объяснял ей, что привело его на поле боя: неловко улыбался, вспоминая юношеские мечты и неуместный ореол торжества вокруг военного дела, и всё говорил об ажиотаже. Юная Ангела всё хмурилась и считала это за глупости и пустую браваду, но сейчас понимала, что приближается к этому чувству, когда оказывается на поле боя. Она может сказать, что действительно что-то делает только тогда, когда за спиной крылья рассекают воздух. Сколь бы ужасны ни были поля боя, её место — здесь.