Live while we are young

Оказалось, что у Дом всё-таки есть претензии. Во всяком случае, у её менеджера — а у неё, видите ли, есть менеджер, — претензии есть, и он изложил их кому-то там, кто позвонил матери Тони, которая и пришла к дочери с вопросом, что произошло. Тони коротко объяснила про самооборону и оскорбительные намёки. Мама посочувствовала, посоветовала решать конфликты миром, ведь репутация это всё, и благополучно отчалила на встречу с подругами, предварительно дав обещание не жаловаться папе. Оставшись дома одна, Тони с головой влезла под одеяло. Так удобнее ненавидеть весь грёбанный мир. Репутация это всё? О, ну маме-то это точно известно. Так же, как и Тони, потому что даже в шестнадцать она понимает, что мама отказалась от карьеры не потому, что выбрала материнство, а потому, что разосралась с одним режиссёром, который её тогда снимал, когда он узнал, что она встречалась и с ним и с другим, у которого намечался новый сериал. В итоге мама вылетела из обоих проектов, а через год вполне удачно встретила мистера Сильвера, который разводил её подругу. А папа, который так боится скандалов? Он сам в молодости нехило пошалил, вроде как даже мухлевал с какими-то сделками, за что получил известность самого ловкого юриста в городе. Тони почти наверняка знает, что и сейчас он до крайности ловко манипулирует законами и перекраивает договоры и соглашения некоторых крупных компаний так, что те остаются защищёнными, что бы ни сделали. Хочется плакать, выть от обиды на всех, от беспомощного осознания — всем плевать на тебя, всем и всеми руководят идиотские правила, непонятно кем установленные, чтобы упорядочить огромный сумасшедший мир. Правила и какие-то лекала, которые ни хрена не работают, но которым все следуют. Всем плевать на окружающих, а многим и на себя плевать, но правила — приоритет. Быть как все — замена счастью. Зачем быть собой, если тебя за это заклюют? Гораздо проще слушаться всех и вся, следовать указке родителей или ещё кого, а «я» пускай сдохнет и не мешается. И Тони плачет. Запирается в ванной и, поскуливая, рыдает под падающей на голову водой. А потом забирается в постель и отрубается, потому что сил у неё ни на что нет. И желаний, на которые можно эти силы потратить, кажется, тоже нет. То ли сейчас нет, то ли они уже умерли. Она просыпается уже практически ночью. В доме темно и тихо, и Тони поднимает вибрирующий телефон. Ей звонит… Зи-Зи? В час ночи. Совсем, что ли? Тони сбрасывает и пишет сообщение:

Кому: Зи-Зи «У нас все спят.»

От: Зи-Зи «Я думал ты там сдохла!» «Не могла раньше ответить?!» Зашибись. Ещё один тут с претензиями подъехал. Но Тони видит, что Зи-Зи писал ей весь вечер, и пролистывая сообщения она ощущает смутные угрызения совести. Зи-Зи, оказывается, был в курсе жалоб Дом и хотел узнать, как Тони. Судя по тому, что Эд и Рози не атаковали её аналогичными сообщениями, они ничего не знали.

Кому: Зи-Зи «Прости, я спала.»

От: Зи-Зи «Так как ты?» Тони задумывается. Решает, что хочет ему всё рассказать, а он сам спрашивает ведь. Осталось только разобраться, как она, потому что Тони вообще ничего чувствовать не хотела.

Кому: Зи-Зи «Отвратно, если честно. Ужасно устала ото всего.»

От: Зи-Зи «Прямо ото всего?»

Кому: Зи-Зи «Сунь себе свой сарказм куда-нибудь, пожалуйста.»

Тони думает, что надо бы быть полегче на поворотах, он всё-таки проявил к ней внимание.

Кому: Зи-Зи «Спасибо, что побеспокоился, но сарказм я не оценила.»

От: Зи-Зи «Понял, виноват.» «И всё-таки, от чего ты устала?» Тони хочется опять заплакать. Потому что она снова начинает чувствовать, и ей не нравится. Слишком много всего давит, и хочется сжаться в комочек, чтобы было попроще. Или чтобы её раздавило разом и не пришлось бы мучиться. И Тони решает выплеснуть эти эмоции хотя бы в сообщении. Зи-Зи сам спросил.

Кому: Зи-Зи «Меня все бесят. Бесят правила.» «Бесит, что я считаюсь с чужими чувствами, а с моими — никто.» «Бесит, что родителям плевать на меня и мои желания.»

От: Зи-Зи «Добро пожаловать в клуб.» На какое-то время в эфире воцаряется тишина. Тони обдумывает такой ответ на её откровения, и ей вообще не нравится. Но загорается значок «пишет». От: Зи-Зи «Из дома выйти сможешь?» Он там совсем рехнулся? А ободряющие сообщения он писать не умеет? Пускай возьмёт пару уроков у Эда, придурок!

Кому: Зи-Зи «Что?»

От: Зи-Зи «Сможешь или нет?» Рехнулся. А она? Если она ещё не поехала, то она не против. Это же лучше, чем плакать в ванной или обиженно сопеть под одеялом?

Кому: Зи-Зи «Смогу. Зачем?»

От: Зи-Зи «Через двадцать минут выходи.» Вот выйдет она из дома, и… И что? И куда она выйдет?

Кому: Зи-Зи «Зачем?»

От: Зи-Зи «Я тебя похищаю.» Тони смотрит на экран и не понимает. Но знает, что никаких объяснений она от Зи-Зи не дождётся. И плевать. Почему бы ей не съехать с катушек? Маловероятно, что станет хуже. А если станет — плевать.

Кому: Зи-Зи «ОК.»

Тони тихонько встаёт с постели, выглядывает из комнаты — дома сонная тишина. Самое то, чтобы устроить дебош. Но пока дебош будет тихим, потому что Тони ни в чём не уверена кроме того, что хочет свалить сейчас из дома. Куда и как — наплевать. Просто выбраться. Вдохнуть какого-то другого воздуха. Насколько ей известно, это законом не возбраняется. Она надевает тёмный спортивный костюм. Не потому что хочет спрятаться, просто она любит эти шмотки — костюм тёплый и мягкий, как утешение, которого у неё никогда не было. Тони берёт маленькую сумочку, сгребая туда всё возможно необходимое, потому что понятия не имеет, куда вообще собирается, и выходит из комнаты в коридор. Да, можно было бы вылезти в окно и всё такое, но у Тони болит от слёз голова, а падать со второго этажа в её планы не входит пока. Комната родителей далеко, а сон у них крепкий, так что Тони тихо и спокойно спускается и выходит прямо через переднюю дверь, ровно через двадцать минут после сообщений Зи-Зи. Она останавливается в нерешительности, потом шагает к дороге, выглядывая из ворот. Видит вдалеке фары машины, быстро взбирающейся на холм. В такое время? В такое время это оказывается Зи-Зи на своей позёрской машине. Он тормозит, и Тони забирается на сидение рядом. — Пристёгивайся, — командует Зи-Зи. — Куда мы едем? — Просто едем. Тони послушно пристёгивается, и Зи-Зи тут же трогается. Верх крохотной машины откинут, а скорость он развивает сразу приличную. Тони придерживает волосы и оглядывается — мимо проносятся аккуратные домики их приличного частного района на отшибе, а внизу раскрывается окрашенный электричеством город. То есть, они правда просто едут? Ну и ладно. — Ты спрашивала, зачем я выбрал эту машину. Вот смотри. Тони зачем-то смотрит на самого Зи-Зи. Вспоминает, что действительно спросила его, зачем он выбрал себе маленькую, бесполезную и безумно дорогую машину, если прокаты ЭлЭй забиты нормальными автомобилями. Зи-Зи мимолётно улыбается, а Тони просто ждёт. Когда они выезжают из частного сектора, Зи-Зи тянется к приборной панели и без объявления войны выкручивает звук на максимум, тут же выжимает газ. Они несутся на всей скорости в бодрствующий наэлектризованный город, ветер орёт в ушах у Тони, а в грудной клетке беснуются басы какой-то неизвестной ей группы, а она… Она в восторге, потому что её отпускает, потому что она не в приличном родительском доме, и её больше ничто не душит. И она отвечает смехом на совершенно дикий мальчишечий победный клич Зи-Зи, как будто им обоим по четырнадцать и они на русских горках, а не несутся по ЭлЭй в самом настоящем почти гоночном Lotus на почти гоночной свистящей скорости. Город смазывается в одну длинную сверкающую полосу. Тони знает, что на них смотрят, окликают. Зи-Зи постоянно кого-то безбожно подрезает и им сигналят, а Тони наплевать, она сейчас обожает эту машину, эту скорость и этот оглушающий, выдувающий к чертям все мысли гул музыки. Город проносится мимо, как сполох какого-то взрыва, пока они сами несутся по улицам, как осколки этого взрыва. Они едут через весь город, петляют по дорогам, и потом направляются к выезду, забираются на холмы. Тут, на серпантине, Зи-Зи наконец снижает скорость, а Тони переводит дух. И новыми глазами смотрит на ночь, которая, на самом деле, вовсе не враждебная — как будто миру не плевать, он готов принять Тони. Зи-Зи паркуется у одной из смотровых площадок и заглушает мотор, выключает музыку. Сперва уши закладывает от тишины, но ночь полнится звуками, какими-то шорохами, стрёкотом, порывами ветра. Сперва темнота без фар выбивает из колеи, но ночь полна света — сверху звёзды, а внизу электрический город. И Тони действительно отпускает. — Охренеть, — выдаёт она. Зи-Зи смеётся, тянется через её сиденье и дёргает что-то, чтобы опустить спинку. Потом опускает и свою, устраивается поудобнее и указывает Тони на вид впереди. — Смотри. Тони откидывается. Небо огромное, тёмное, как бездна. А город, который всю жизнь казался Тони чем-то значимым и ярким, теперь не больше, чем световое пятно, случайность во Вселенной. И чего тогда стоят все правила, если есть звёзды и тишина? Нет, Тони любит город, любит электричество, но, оказалось, она просто никогда не видела звёзд на самом деле. Не так близко, не так много, потому что всегда смотрела мельком и из города. Хочется извлечь из этого какой-нибудь философский урок про изменение перспективы или мелочность человечества, но Тони пофиг на уроки, ей просто нравится то, что она видит. — Сигареты при себе? — спрашивает Зи-Зи. Тони молча тянется к сумочке и протягивает ему пачку и зажигалку. — Ментоловые? — с тоской спрашивает Малик, но пачку берёт. — Да. У тебя своих нет принципиально? Он смеётся, доставая сигарету и проворачивая в пальцах — она слишком тонкая для его крупной ладони. И ментоловая. Сам, наверняка, курит что-то забористое, это ему больше соответствует. Наверное. — Есть обычно. Но сейчас кончились. Тони этого не говорит, но на самом деле, это та же пачка, и в ней то же количество сигарет, как в тот момент, когда он бросил пачку в её сумку тогда на студии. Эта пачка выполняла то, что не могли сделать сами сигареты — её хватало для пассивного детского протеста, а по-настоящему курить Тони так и не сподобилась научиться. Тони смотрит, как Малик вкладывает сигарету между губ привычным, совсем естественным жестом, не то, что она. Когда он прикуривает, скулы обозначаются резче, будто сейчас проткнут кожу, а под этими скулами собираются все ночные тени. Дым, который он выдыхает широкой струёй, по цвету такой же, как мелкие ошмётки облаков на небе, но пахнет ментолом и немного табаком. Тони отворачивается, снова глядя вперёд, и мысли толкаются в её голове — то ли хотят сбежать, то ли требуют, чтобы их немедленно начали думать. А Тони хочется только сидеть вот так и дышать этим воздухом остывших холмов, ощущать аромат чужого парфюма и кожаных сидений, навязчивый запах ментоловых сигарет. Это воздух, разительно отличающийся от приличного воздуха её приличного дома, где репутация — всё, а остальное не важно, лишь бы на репутации не отражалось. Воздух свободы, бунта, побега. — Расскажешь? Тони передёргивает плечами. Расскажет ли? А есть ли ей, что рассказать? — Не хочу просто так грузить тебя. — Ты думаешь, мне наплевать. Тони на секунду замирает, сбившись со вздоха. Она не поворачивает головы, ей достаточно усталого тона, в котором нет ни насмешки, ни обиды — только констатация факта, как будто люди о таком частенько говорят вслух. Ну, в альтернативном мире, разве что. — Да, — соглашается Тони. — Если бы мне было всё равно, нас бы тут не было. Я холодный и гадкий, помнишь? Стал бы такой тип спрашивать, если бы ему было всё равно? Тони всё-таки косится на него. Зи-Зи прикрыл глаза, как будто ни небо, ни город недостаточно интересны или красивы. Или как будто он устал жить и смотреть на красоту. Сигарета тлеет в тонких пальцах, и он подносит её к губам, затягиваясь. Тони не знает, стал бы гадкий и холодный тип спрашивать, но думает, что конкретный Зи-Зи не стал бы названивать ей весь вечер и увозить из города, если бы не хотел. Значит, какой-то интерес у него есть, но какой? И интересно ли Тони, какой это интерес? Если её отпускает, какая разница, чем он руководствуется. — Соберись с мыслями и, как готова будешь, начинай рассказывать. Собраться с мыслями не получается. Потому что их слишком много. А цензурных и вменяемых — слишком мало. Тони просто устала, и её всё бесит. На её шестнадцатый День рождения Эд сказал, что правду говорить не больно. Фигня. Не больно для тех, кто, как Эд, никогда её не прятал. А Тони больно тащить это всё на поверхность, больно уже самой себе кое в чём признаваться, а уж вслух говорить… Тони даже не знает, где эта правда есть. — Иногда мне хочется сбежать, — говорит она. — Никому ничего не сказать, просто куда-нибудь уехать. Исчезнуть. — Не поможет, — тихо смеётся Зи-Зи, — ты же всегда берёшь себя с собой. Тони фыркает. Несокрушимые истины, известные только двадцатилетним? — Как банально. — Как правдиво, — отвечает он в тон. — Можешь, конечно, попробовать, но тебе не понравится. — Что именно? — Ощущение, что ты всех оставила, а проблема, оказывается, не только в окружающих. Зи-Зи, наконец, открывает глаза, окидывает Тони насмешливым взглядом и тут же отворачивается, стряхивает с сигареты пепел. Тони давит смех. Или рыдание? Истерику. — Это было давно? — спрашивает она, когда Зи-Зи снова поворачивается. — Что? — Ты сам давно так сбегал? Он не отрицает, только едва уловимо усмехается. — В восемнадцать. Не совсем сбежал, просто уехал на неделю после выпускного. Другим человеком не вернулся, если хочешь знать. Зи-Зи с невозможным удовольствием затягивается. Тони прослеживает движение губ и подбородка, следит за блеском теней на скулах и под ними. Думает, что такая красота — это что-то от дьявола, в ней есть подвох. — Ну, может, вернулся немного другим, но чуда не случилось, ничего не встало по местам, или на что я там ещё надеялся. Я загорел, этим все изменения и ограничились. Тони слабо улыбается. Загар — тоже результат. Зи-Зи вообще, похоже, любит солнце, потому что сейчас он постоянно вылезает под него, и от его мертвецкой бледности с их первой встречи осталось только воспоминание. В остальном он, правда, мало изменился. — Дай. Тони тянется к сигарете, и Зи-Зи отдаёт. — Пеплом тут особо не разбрасывайся. Тони делает одну затяжку. Дым всё не желает удобно ложиться в горле, и ей по-прежнему не приятно. И всё же ей нравится что-то в этом процессе, понять бы ещё, что. — Всё, хватит тебе. Зи-Зи забирает сигарету, хотя Тони, вообще-то, не сопротивляется. Но не удерживается, всё-таки показывает ему язык. — Ты невыносим, знаешь? — Мне не нравятся курящие девушки. — А я при чём? — Ты девушка. — Ты такой проницательный. Тони закатывает глаза. Малик не впечатлён и признаков раскаяния не демонстрирует. Зато он не демонстрирует и своего стандартного никакого взгляда, и Тони думает, что он выглядит таким же заёбанным, как она сама. — И всё-таки, почему ты так себя ведёшь? — допытывается она. — Не помню, чтобы давала отмашку мной командовать. — Не люблю, когда кто-то кроме меня занимается саморазрушением. Он демонстративно пакостно улыбается, а Тони чувствует, как лицо вытягивается в удивлении. Не любит он. А она не любит, когда у неё сигареты забирают и регламентируют, когда ей хватит. — Не много ли ты на себя берёшь? — Не больше, чем мне нравится. — Это всего лишь сигареты. И у тебя нет монополии на саморазрушение. Зи-Зи приподнимает брови, демонстрируя столько скепсиса, что хватило бы на двух Тони. Ей лень искать аргументы, и она отворачивается. Ночь оказывается совсем не враждебной. Или это Тони изменила отношение ко всему миру и больше не хочет так уж сильно спалить его к чертям? Мысли в голове не успокаиваются, всё ещё толкаются, но теперь Тони знает, что с ними делать. И она начинает говорить. Говорит о школе, о том, что раньше пыталась быть самой-самой, а теперь хочет, чтобы все от неё отстали. Говорит о своих хобби и учёбе, о том, что ей многое нравится, но ничего не цепляет по-настоящему, что она боится за что-то уцепиться, потому что она ведь должна стать юристом. Говорит, что её расстраивает не отсутствие хобби или таланта, а какой-то большей, высокой светящейся цели. Говорит, что только недавно подружилась с Эдом и Рози и только теперь понимает, что они не просто дети богатых известных родителей, они самые классные люди, которых она знает. Говорит, что их семьи совершенно отличаются от её семьи, что она не может завидовать им, хотя иногда хочется. Говорит, что действительно хочет сбежать, всё бросить и сбежать. Говорит, что чувствует, будто внутри что-то сломалось, а она не знает, что именно, но если это ощущение и называется взрослением, то совсем ей не нравится. И Зи-Зи почему-то слушает. Она знает, это всё звучит по-идиотски — ищу что-то, сама не знаю что, и сама не знаю, надо ли мне, но ищу и ною. Но так и было, она просто говорила об этом ему. Возможно, потому что Зи-Зи был человеком, которого она не боялась разочаровать? Сначала — да, а потом он как-то незаметно стал тем человеком, который один и понимал, что она хочет сказать, и, главное, что хочет найти и почему. — Дело не в том, что я хочу свободы или бунта, просто то, что навязывают мне родители… Это ненастоящее. Они верят, что так лучше, они себя в этом убедили, но мне не нравится, как они живут, я не думаю, что так правильно. Я имею в виду, это работает, но мне это не нравится. И это не то, чего мне хочется. Да, я ещё мелкая и всё такое, и я действительно не знаю, чего хочу, но я знаю, чего я не хочу. Зи-Зи приканчивает сигарету и тянется сразу за новой. Изредка кивает и внимательно смотрит. — И как я могу знать, чего я хочу, если они не дают мне даже возможности подумать об этом, не признают за мной такого права? И необходимости. — Ты бы хотела стать фотографом? — Я могла бы попытаться. Мне нравится фотографировать. И мне нравится участвовать в школьной газете. И ещё куча всего другого, что мне нравится, и что я могла бы попробовать, но для меня уже нарисован путь. Тони выгибает шею, задирая лицо совсем к небу, к холодным звёздам. На небе не виднеется проложенной для неё трассы, и никаких ориентиров тоже нет. Небо просто красивое. — Забавно, что родители рисуют для меня путь по своему разумению. Каждый свой. А я при этом не могу выбрать, я должна разорваться между кино и юриспруденцией, потому что это то, что нравится моим родителям. А они, возможно, даже не знают, что нравится мне. Иногда я думаю, что и сама не знаю. Она замолкает. На красивое небо набегает серый дым от сигареты и растворяется, чтобы когда-нибудь где-нибудь, возможно, стать частью облака. И, может, пролиться дождём где-нибудь в Австралии. Этого Тони не узнает. Может, она к тому моменту будет сидеть за партой в Йеле. — Все хотят из тебя что-то вылепить. Тебе всего шестнадцать, так что попытайся всех опередить и сама начни из себя что-нибудь лепить. Тони прикусывает губу. Фраза не выглядит как совет, и Тони благодарна уже за это. Зи-Зи прав, ей всего шестнадцать и она может стать, чем угодно. Но как выбрать? И как не ошибиться? А кроме того, что Тони хочет найти себя, она ещё очень не хочет ошибиться. Выбрать путь, нарисованный родителями и изредка ныть из-за того, что выбора не было, куда легче и в сто раз безопаснее, чем лепить из себя что-то, рискуя пожалеть через несколько лет. — Я понимаю, что это блажь, что мне очень везёт, потому что у меня вообще есть эти два пути, потому что родители мне помогают, но иногда мне кажется, что я начинаю задыхаться, вполне буквально, — Тони прикрывает глаза. — И надо куда-то дёрнуться, а я не знаю, как и куда. — А тебе правда надо? — Тони поворачивает голову и встречает совершенно серьёзный взгляд Малика. — Или это чувство противоречия? Тони хочет возмутиться, но она понимает, вопрос вполне закономерный. И если совсем уж честно, она сама о том же думала. — Я не думаю, что это чувство противоречия. Зи-Зи кивает, принимая такой ответ. Потом усмехается, и Тони знает — сейчас будет дразнить. — Тебе нравится Эд. — Нет. Я думала, что да, но сейчас мне кажется, Эд это скорее образ. Мы друзья. Тони хмыкает. Удар запоздал на пару месяцев, Зи-Зи. Эд ей нравился, но любая симпатия подохнет, если наблюдать за Эдом и Рози — у них было что-то непонятное, но такое крепкое, что там ни одна кислота не поможет. Тони, при всей ядовитости своего языка, кислотой себя не считала. — Хочешь, чтобы с тобой кто-то так носился, как он с Рози? — Все хотят. — Я не хочу. — Ну конечно, — парирует Тони и опять показывает ему язык, как маленький ребёнок. — Хочешь-хочешь. Зи-Зи смеётся, и если Тони его не убедила (а она не пыталась), то во всяком случае он её слова запомнил. И Тони уверена, всем хочется, чтобы кто-то с ними носился. — Они всю жизнь вместе и всю жизнь будут, — говорит Зи-Зи. — Теперь они либо слипнутся ещё больше, либо разбегутся и решат, что могут быть друзьями. Он выкидывает сигарету и подкладывает обе руки под голову, потягиваясь. — Надеюсь на первое. — Даже если разбегутся, потом всё равно сбегутся, так что можешь за них не беспокоиться, — фыркает Зи-Зи. — Лучше за себя переживай. — Я в процессе. В этот раз они молчат совсем долго. Тони переоценивает всё, что сама сказала, и думает о том, что сказал ей Зи-Зи. На самом деле, ничего такого он не говорил, скорее поддержал ход её собственных размышлений, и всё-таки понятно, что он понимает её даже не столько потому, что она всё рассказала, а потому, что понимает. И Тони готова ставить на то, что знает он это всё по своему опыту, тут и Эдом быть не надо, чтобы понять. Но ставок никто не принимает. Стоит ли спросить у Зи-Зи? Она сомневается, нужно ли это ей, не говоря уже о том, что это вряд ли нужно ему. И всё равно она пробует. — Почему ты сбежал тогда, после школы? Зи-Зи поворачивается, и Тони, чуть помедлив, тоже поворачивается. Он не выглядит злым, а вот задумчивым — вполне. И до крайности заёбанным, как будто откровения Тони вскрывают ему череп. Становится немного стыдно. — Тони, если ты ждёшь трогательную историю о разбитом сердце, то у меня её нет. — Я ничего не жду, — пожимает плечами Тони. — Просто, наверное, хочу убедиться, что ты не пустой. Вот, получай свою ужасно бестактную откровенность. — Надеюсь, ты не собираешься вскрывать меня для этого? — Нет. Точно не буквально. А небуквально ты не дашь, да? Всякие внутренние переживания и прочее, — она отворачивается. — Но это твоё дело, я просто спросила, лезть не буду. — Я тебе в некотором смысле должен, — вздыхает Зи-Зи после паузы. — Ты про себя рассказала. Но я, честно говоря, не знаю, что рассказать мне. — Если не хочешь, то ничего. Наверное, это правда была хреновая идея. Но Тони должна была попытаться, за это она угрызений совести не чувствует. За то, что ткнула палкой в больное место — немного чувствует, но за сам вопрос — нет. Тони не знает, сколько сейчас времени, и ей почти всё равно. Город впереди начинает едва заметно тускнеть, и Тони знает, близится тот короткий период в пару часов, когда становится максимально тихо и темно, когда город дремлет. А потом город снова начнёт просыпаться и бурлить. — Луи припёр меня к стенке. От голоса Зи-Зи Тони почему-то вздрагивает. Не потому, что успела о нём забыть, а потому, что он звучит как-то особенно… Особенно. Тони почти страшно поворачиваться — совершенно не хочется увидеть лицо Зи-Зи. — Он бы не лез в это, но Бетти, оказывается, придумала мне три десятка диагнозов, а ему не нравится, когда она беспокоится, так что мне пришлось сознаться, почему я выгляжу так, как будто скоро подохну. Ты меня раньше не видела, а они меня с детства знают, так что мой вид их напрягает. — И почему ты выглядишь так, будто скоро подохнешь? — Наркотики. Тони всё же поворачивается. И да, Зи-Зи правда выглядит хреново, но она и подумать не могла, что этот инфернальный вид — не часть имиджа. — Что? — Я слез, — тихо отвечает Зи-Зи. — Месяц назад. — Господи, — выдыхает Тони. — Мне… Мне жаль. Она не знает, что говорят в таких случаях. Она вообще ничего о таких случаях не знает, и сейчас она просто в шоке. Так что благополучно молчит. Ничего не говорит больше и не спрашивает, Зи-Зи сам решит, что делать с этим признанием. — Я думал, он меня выкинет нахрен из дома, — Зи-Зи вдруг поворачивается полностью и прямо смотрит на Тони. — Ну, знаешь, я и так накосячил, а тут ещё Бетти до ручки довожу. И на детей могу плохо повлиять. — Не выкинул же, — бормочет Тони. Вообще, она с равной степенью вероятности может представить себе мистера Томлинсона выставляющим Зи-Зи из дома и везущим его в реабилитацию. Но обязательно с таким видом, вроде «только попробуйте мне возразить». — Нет, мы поговорили, на самом деле. Я рассказал, как начал, что употреблял, сколько, и как слез. Думал, сдохну, пока рассказывать буду, но пережил и теперь немного в шоке, — качает головой Зи-Зи. — Родители, наверное, давно решили, что я от них отвалился, Луи теперь знает… Не хочу разочаровать ещё и Бетти. И Эда, и Рози, и остальных. — Они беспокоятся. Это не разочарование, — Тони тоже в нехилом шоке, но понимает, что ей нужны аргументы получше, и сейчас она действительно должна их найти. — Если бы он разочаровался, то наверное, выкинул бы тебя. — Был бы прав. Тони укоризненно смотрит. Думает, должна ли заткнуться, но заткнуться не получается, так что думает, что спросить и сказать. — Это было в Нью-Йорке? — Хреновое было время. — Что-то случилось? — Имеешь в виду, кроме жизни? — Зи-Зи усмехается как-то совсем сардонически, как будто сейчас загнётся от язвы какой-нибудь. — На самом деле, ничего конкретного, просто это было хреновое время. Я ушёл в отрыв, почти не общался с родителями, решил, что я такой прожигатель жизни. Связался с плохой компанией и, честно говоря, сделал её только хуже. Господи. Тони смотрит во все глаза и, как зачарованная, протягивает руку. Хочется или врезать хорошенько или погладить по голове, но Тони убирает прядь волос с лица у Зи-Зи и кладёт руку ему на плечо. Так себе поддержка, но кто она, чтобы обнимать его и плакать у него на груди? Да и Зи-Зи оплакивать рановато. Он рассказывает с пугающей откровенностью страшные подробности своей зафасадной жизни. Наркотики — таблетки, ничего действительно тяжёлого, — были для него белым шумом, они не наполняли жизнь смыслом, но отвлекали от мысли, что этого смысла нет. А теперь наркотиков нет, а смысл так и не появился. Тони отлично понимает — то, что он говорит, это больное и выстраданное, но ему нужно говорить. Так же, как и ей нужно было. Может быть, после разговора с Луи это кажется ему хорошей идеей, просто делиться? Поделиться с кем-то, кого он не боится разочаровать, кто так же делился только что своими болячками. — Ну, знаешь, смысл жизни это вроде как вечный вопрос, — тянет Тони. — Может, весь смысл в том, чтобы просто жить и радоваться? — Радость и счастье это процесс. И должна ведь быть какая-то цель. — Мне об этом ничего не известно, — пожимает плечами Тони. — А ты у нас философ? — Предпочитаю зваться циником. — Это одно и то же последние лет сто, мне кажется. — Может быть, — соглашается Зи-Зи. — Но я думаю, что цель должна быть. У меня её нет. И смысла, и пользы от меня нет. Ну, тут он всё-таки перегибает палку, как кажется Тони. Не настолько всё плохо. Она, по крайней мере, очень на это надеется. — Не хочу тебя расстраивать, но ты обалденно талантливый актёр и делаешь счастливыми своих зрительниц, — слабо улыбается Тони. — И работников индустрии. Это уже неплохо. — Только я-то ничего от этого не чувствую. Тони пытается найти аргументы, но их нет. И не потому, что ей не выиграть спор у двадцатилетнего циника-философа, а потому, что против правды не попрёшь. Если он не чувствует радости, аргументы её не добавят. — Тогда, может, есть что-то другое, что тебе нужно? — У меня с детства всё есть. И мне ничего не надо и ничего не хочется, потому что всё само приходит. И если я разрушаю то, чего касаюсь, так не велика потеря — у меня будет новое и даже лучше. Тони хочется сказать, что это дофига пафосно. Но это звучит слишком болезненно, чтобы она посмела вообще хоть что-то сказать в ответ. Она слышит в его словах и видит где-то на дне глаз такую обиду и ужас от того, что он правда верит в то, что разрушает всё одним касанием, что Тони хочется язык проглотить. — Ты слишком много на себя берёшь, — говорит она, наконец. — Ломать, конечно, не строить, но от одного тебя мало что зависит. — Надеюсь, — усмехается Зи-Зи. — А я точно знаю. У меня есть кузен-мудак, я в этом разбираюсь. Зи-Зи рассказывает о жизни, о семье, о Нью-Йорке, а Тони видит, что под слоем ничего не выражающей оглушительной красоты таится страшная, разъедающая его самого тьма, которую он не может выдрать, даже если бы хотел. А он, возможно, и не хочет — она часть его. Тони смотрит на эту тьму, как зачарованная, и почти чувствует её на кончиках пальцев, потому что что-то внутри неё откликается. Что? Что-то такое же тёмное, мятежное, разъедающее, что-то, что на самом деле не страшное, но становится токсичным, если это запереть? И Тони понимает, что Зи-Зи не нужно тянуть к свету и спасать. И её не надо. Им обоим нужно просто… Принять эту часть. Примут они — примут и остальные. Ей бы обдумать это всё сначала, потому что она не понимает, что видит сама в себе, она не знала этой темноты прежде. На этот раз Тони удаётся держать рот на замке. Она ни разу не Эд и не умеет вести эти душеспасительные разговоры. И сейчас, наверное, не время. То, что они с Зи-Зи, делают, похоже скорее на вскрытие старых гнойных ран — сперва нужно избавиться от грязи, а потом уже зашивать. Гаденькое сравнение, но Тони чувствует всё именно так. Они говорят до тех пор, пока не выцветают звёзды, и тогда Зи-Зи везёт её домой. В этот раз на нормальной скорости, без бьющей по мозгам музыки. И оба думают. Зи-Зи паркуется там же, где и подобрал Тони. Место выбрано стратегическое — за живой изгородью, так что из дома машину не видно. Просто во избежание всякого, хотя едва ли кто-то из родителей высматривает дочку в пять утра. — Почему ты приехал? — спрашивает Тони. Зи-Зи вопросительно приподнимает брови. Да, нормальные люди начали бы с этого вопроса, но они только что несколько часов выясняли, что они вот вообще не нормальные. — Захотел и приехал. Как бы да. Но Тони уже успела подумать и найти ответ получше. — Тебе кажется, что мы похожи, да? — Тони легко улыбается. — Я учту твои ошибки. Зи-Зи тихо смеётся и утвердительно кивает. — Уж будь умницей, не косячь так масштабно. Тони прощается и выходит из машины. Медленно идёт к дому в предрассветной серости и думает, она Зи-Зи нужна так же, как он ей. И для того же — чтобы через другого человека рассмотреть себя. Это всё странно, и она подумает об этом завтра. У Скарлетт получалось жить с такой установкой, так что и Тони проживёт. Во всяком случае, думать сейчас сил уже не было. Тони раздевается, ставит будильник и заваливается спать. И на душе теперь куда легче, чем после слёз в ванной.