Live while we are young

В Австралии в декабре просто адово пекло. Джеймс разбирается, он ведь живёт в Калифорнии и на свой день рождения второго декабря получил доску для сёрфинга (и уже даже опробовал), но здесь, в Мельбурне и расплавиться не долго. Вообще-то, когда Томлинсоны прилетели, местные из Австралийской ассоциации звукозаписывающих компаний им с большими честными глазами говорили, что обычно такой фигни не бывает, но какая разница? Плавиться Джеймс очень не хочет и пытается находиться или под кондиционером, или в воде. Вода, кстати, классная. Свою новую доску он оставил дома, потому что мама сказала, что нет смысла тащить через полмира то, что можно найти на месте, поэтому доску приходится брать напрокат. Не так, чтобы Джеймс большой спец, но получается у него лучше, чем у младшей сестрицы Норы (сестрица, правда, очень лихо плавает и без доски, но это уже детали). Папа на весь день почти пропадает в студии, работает над новыми песнями, а вечерами они все выползают в город, гуляют по освещённым улицам, ужинают, ездят по другим интересным местам. Эд прилетает вечером двадцать третьего, ерошит волосы Джеймса, улыбается во всё лицо, когда на нём виснет Нора. — Ну и как там тест? — спрашивает Джеймс. — Его ведь отменят к тому времени, как я доберусь до старшей школы? — Будем честны, Джей, ты надеешься, что отменят вообще всё, — фыркает Эд. — Скорее всего нет, тебе предстоят страдания. — Да ну нафиг, — стонет Джеймс. — Это не честно! Школу Джеймс любит примерно никак. Ну что там любить? Самое крутое - сидеть в классе, болтать и прикалываться. Смотреть на симпатичных старших девчонок (потому что одноклассницы страшноватые и не фонтан). Ну, есть ещё пара ништяковых моментов, спорт там, кое-что из истории, а так жесть страшная. Жаль, родители его взглядов не разделяют. День рождения папы они в итоге отмечают всем семейством. Сначала на пляже, потом в городе, привычно не удивляются, что его узнают и поздравляют случайные люди везде. Луи Томлинсону дохрена лет, он по-прежнему улыбается всем и всему, шутит по любому поводу, обнимается с женой (целуется, пока никто совсем откровенно не пялится). Делает вид, что не знает, что старший сын покуривает, а средний сын надеется не заканчивать школу, и обожает дочку. Таскает её на руках и убеждает, что дядя Лимо ей не нужен, папа любит больше, и вообще его принцессе не нужна корона. Джеймс уверен на триста процентов, когда дядя Лимо снова приедет, открывая дверь с восклицаниями «где моя милая крестница?», он подарит ей очередную корону. Ну, потому что Нора же принцесса, и попробуй с ней поспорь. Джеймс вот не спорит. Даст в глаз тому, кто всё-таки попытается. Санта в Австралии катается на белых кенгуру. Джеймс, между прочим, тоже не отказался бы, но даже на простых жёлтых кататься нельзя. На Рождество у австралийцев свои версии гимнов, пикники, тусовки на пляже (с обязательными колпаками Санты и купальниками) и даже ёлки на этих пляжах. А ещё сладости, печенья, холодное мясо, фрукты и вообще много еды, это хорошо. И хотя всё это непривычно, в целом довольно мило. После праздников Phoenix Sound Studios устраивает им экскурсию. Джеймс не знает, его отец настолько крут или настолько обаятелен, но в студии их встречают разве что не с эскортом. Местный директор ухитряется даже приложиться к ручке мамы и не отхватить за это по шее от папы, значит отношения вполне хорошие. — Джастин Хамфрис, — представляется он младшим. — Эд, — старший брат протягивает ладонь со всей американской дружелюбностью. — Джеймс. Ну или Джей, — хмыкает Джеймс. — Эдвард любит всё сокращать, так что готовьтесь стать Джасом. Джастин Хамфрис озадаченно крякает, пожимает плечами, проводит ладонью по седым коротко стриженым волосам. Родители за его спиной закатывают глаза. — Ну, звучит неплохо, — он подмигивает Эду и поворачивается к принцессе. — А вы, надо думать, Нора Джоан. Джеймс косится на Эда, почти ждёт, что тот уточнит «ну, вообще-то я зову её ЭнДжей», но тот деликатно молчит. Нора сияет улыбкой, протягивает ладошку, и, похоже, у неё какие-то принцессные чары, потому что мистер Хамфрис растекается от умиления, жмёт ей ручку двумя пальцами. А дальше ведёт всю компанию по залам, рассказывает о своём собственном опыте длинной в несколько десятков лет и сотни артистов. Склоняет Эда попробовать свои силы в студии хоть прямо сейчас, а Джеймса - записаться к нему на курсы барабанщиков. Нора с восторгом хлопает в ладоши, толкает обоих братьев. — Давайте! Я тоже что-нибудь освою, и мы будем… Хотите, будем как The Jackson 5? Только современные и не развалимся. — Их было пять, а нас трое и мы белые, — фыркает Эд. — А у тебя слишком хорошо с математикой, — фыркает в тон ему Нора. — Давайте! — А быть как Джонасы, только с сестрой вместо брата ты не хочешь? — Вот когда что-нибудь освоишь, тогда поговорим, — Джеймс легонько дёргает её за кончик вьющегося хвостика. — Только не треугольник. Нора показывает ему язык. Экскурсия заканчивается папиным «да ради Бога» в ответ на все предложения организовать сыновьям условно полезный досуг в студии. С тем и отчаливают. В машине Нора продолжает фантазировать о карьере в шоу-бизнесе, сидя между братьев. — А давайте я просто петь буду, а вы играйте. У меня же хороший голос? Ну или я могу сняться в клипе. Пап, когда у тебя песня будет готова? — Скоро, — отзывается папа с переднего сиденья. — Честно скоро, на этот раз я ограничен по времени. — Джастин вполне не против, если ты проведёшь у него год, — хмыкает мама. — Господи, я почти ревную! — Никто не может восхищаться мной больше тебя, — смеётся папа. Мама шутливо пихает его в плечо, но не слишком убедительно, зато её рука так у него на плече и остаётся. — Нора, а ты правда хочешь музыкой заниматься или просто так? Нора озадачивается, и оба брата свешивают головы ближе к ней, как будто очень ждут ответа. — Вроде это здорово, нет? Джеймс некультурно ржёт, и Эд смеётся тоже. Нора залепляет им обоим по рёбрам и дуется. — Ну, местами здорово, — соглашается папа. — В любом случае, у тебя полно времени решить, чего ты хочешь. Нора озадачивается, смотрит прямо перед собой, потом со вздохом кладёт голову Джеймсу на плечо. За окнами проскакивают улицы всё ещё совершенно незнакомого Мельбурна. Последний твит ЗлогоДжея (в миру Джеймса Оливера Томлинсона) о том, что Мельбурн крут тремя вещами – океаном, колонией пингвинов и тем, что не тает по такой жаре, - собрал аж три сотни лайков. Наверняка местные жители присоединились. — Я хочу выйти замуж, — заявляет вдруг Нора. — Как мама. Чтобы у меня была семья и большой дом. Джеймс удивлённо смотрит на макушку сестры, потом на обернувшуюся к ним маму. Потом на офанаревшего Эда. Нора половину жизни хотела выйти замуж за Зи-Зи, потому что «он же красивый», но потом Зи-Зи достался Тони, а Нора вроде как даже согласна. — Ну, вообще-то, твоя мама закончила университет и работала, пока не встретила твоего папу, — говорит мама. — И потом работала, пока не появились вы. — Но теперь не работаешь. — Да. Потому что мы это обсудили. — Ну и я так хочу. Чтобы у меня был муж, который меня любит, чтобы я его любила, и чтобы у нас были дети и большой дом. Папа за рулём хохочет, тоже оборачивается на светофоре. — Ну, тогда тебе нужно быть очень хорошей женой, как мама. И найти хорошего мужа, чтобы оценил. Джеймс хмыкает. Похоже, проще получить образование и возглавить какую-нибудь крупную компанию, чем надеяться на такую удачу. В смысле, он знает, что родителям не повезло, что их семья это не чудо. Что мама не ходит на работу, но постоянно что-то делает, и что у мамы всегда можно спросить, что за фигня такая эти ваши венчурные фонды и послушать лекцию о том, зачем вообще вкладывать деньги в то, что с большой вероятностью сдохнет. Что папа выворачивается наизнанку в своей работе, успокаиваясь только когда его всё устраивает, а когда приходит домой, первым делом сгребает эту самую маму в охапку и в такие моменты не делится ей даже с Норой. В общем, у Норы мысль хорошая, но чтобы осуществить придётся как раз поработать. Уже ночью Джеймс выползает из комнаты, которую делит с Эдом (Норе, ясное дело, полагается своя комната, она же девочка) в коридорчик их семейного номера, чтобы попить воды. Замирает, когда слышит голоса родителей, и дальше ему как-то не идётся. — Я всё думаю о словах Норы, — говорит мама. — Она с пяти лет замуж собирается, всё в рамках нормы, по-моему, — папу Норины слова явно не впечатлили. — Главное, чтобы она хотела того, что делает её счастливой. Тебя делает? — Да. Но то, что она сказала, я задумалась, может... — мама как-то виснет, и Джеймс осторожно высовывается из-за угла. Родители сидят на диване спиной к нему, и мама теребит волосы. Хреновый признак. — У тебя жена домохозяйка, тебя это не... Не знаю, никак не смущает? У Джеймса челюсть сама отваливается, гравитация, бессердечная ж ты сука. Судя по всему, папа тоже такого поворота не ожидал, он вскидывается, хмурится, долго молчит. Джеймс вот тоже не понимает, откуда что берётся. — А должно? Джеймс отступает в коридор. Подслушивать плохо, но оно как-то само, да и разговор странный. Поэтому прекращать шпионские игры он не собирается, только прячется. Косится на дверь их с Эдом комнаты, та приоткрыта, так что есть вероятность, что старший брат тоже будет в курсе, если проснётся. — В смысле, ты известный исполнитель, автор песен, ты востребован, тебя знают и любят, уважают, мы живём на то, что ты зарабатываешь, — судя по судорожному перечислению, мама слегка слишком много значения придала разговору с Норой и теперь слишком много придумала. — А я просто дома. Джеймс мечтает сделать громкое «пффф», но жить хочется. Она просто дома, поэтому этот дом у них есть, у неё трое образцовых детей (ладно, двое и Джеймс), и вообще все всем довольны. Ничего особенного, да. Если мамы не будет просто дома… Джеймс не очень себе это представляет. Ну, наверное, дом они не разнесут, но как же пообедать, поговорить, спросить о том, что круче, Bring me the horizon или Oasis, пожаловаться на то, что Нора опять ныла, что хочет щенка? — Ты не можешь вот так себя недооценивать, — медленно говорит папа. Кажется, он всё ещё не понимает, что не так. Джеймс тоже не в курсе, если хотите знать! — Мне кажется, ты загоняешься по ерунде. — Но это то, что меня беспокоит! — Это ерунда. — Это мои чувства! — мама повышает голос, на диване какой-то шорох, кажется, папе прилетело подушкой. — Я не про твои чувства! — ерепенится в ответ папа. — Я про… Меня правда это никак не парит! — он медлит, видимо, переводит дыхание и успокаивается. Ну, есть версия, что Эд теперь тоже это всё слышал, но родителям не обязательно об этом знать. — Я делаю то, что мне нравится и что получается, а ты делаешь то, что нравится и получается у тебя. Мы ведь договорились. В смысле, я думал, что тебе это нравится, но, может, я был неправ? — И мне нравится, я люблю наших детей и надеюсь, им лучше от того, что я с ними, — мама, похоже, раскаивается в своей вспышке, но не в своих мыслях, что-то ещё выдумывает. — Но я боюсь, что я тебе не соответствую. — Что? Ну правда, «что?». Она его ниже, она американка, а не британка, она… Как она должна ему соответствовать вообще? Джеймс рос с убеждением, что у них в семье всё как надо, а теперь выясняется, что есть другая версия. И как надо тогда? — Потому что ты делаешь что-то значимое, — тихо говорит мама. — А я, вроде как, не работаю. Это… просто… Мама, что за хрень? — Наши дети тоже значимы, — папа говорит очень медленно, очень весомо, и Джеймс очень надеется, что подействует. — Наш дом значим. То, что я прихожу туда, где ты меня ждёшь и где мои дети в безопасности и заботе, это значимо. Меня всё устраивает на двести процентов, и я думал, тебя тоже. Все думали, мама! Мама вздыхает, повисает пауза, и Джеймс прямо чувствует, что сейчас рванёт. — Я боюсь, что вдруг ты в один день поймешь, что нас связывают только дети. Двести из десяти. Джеймсу тринадцать едва исполнилось, но он уже в состоянии оценить, что папа от этой фразы вот вообще не в восторге. Потому что дети это важно, Джеймс важен. Но Джеймс (и Эд, и Нора) знает, мама и папа это вот что-то такое, куда им не всегда можно влезть. И Джеймсу тринадцать, но он думает, что знает, что влюблённость выглядит как эти двое, и если бы их связывали только дети, это было бы понятно. Теперь Джеймсу не понятно, что не понятно маме. Повисает душная тишина, и Джеймсу хочется высунуться посмотреть, что там как, но не хочется, чтобы его заметили родители. — Я был уверен, что нас связываем мы сами, — теперь уже отец говорит тише, но вообще-то достаточно внушительно, чтобы Джеймс рефлекторно сглотнул. Мама там с дивана не сползла от греха подальше? Он бы сполз. — Что я люблю тебя, а ты любишь меня. И до сих пор уверен. А ты? — И я! Но я... — Джеймс почти видит мысленно, как мама вскидывается, опадает, перебирает свои мысли, чувствует себя виноватой. — Я боюсь тебя потерять. — Бетти, иди сюда, сердце моё. Они шуршат, очевидно папа не ждёт, когда она придёт, сам подтаскивает ближе. Джеймс высовывается из-за угла, видит только мамину макушку у папы под подбородком. Ну, обычно, когда они обнимаются, это сигнал к перемирию. Сейчас тоже сработает или Джеймс в своей жизни вообще ничего не знает? — А еще мне кажется, я тобой манипулирую, заставляю себя жалеть, — ворчит мама. Отодвигаться даже не пытается. — Кончай дурить, мне есть что сказать. Я думал, ты знаешь, но, кажется, я сам толком не в курсе, что ты для меня значишь. — Папа наклоняет голову, целует её в макушку. Хороший знак, точно. — Я тебя люблю. Люблю то, что у нас есть, наших детей, люблю возвращаться туда, где ты меня ждешь. Хочешь работать – пожалуйста, всё что угодно. Но от этого ничего не изменится. Кажется, мама его обнимает. Папа улыбается. Джеймс убирается в тень, потому что папа поворачивает голову так, что вот-вот обнаружит зрителя. — Я так тебя люблю. Я просто боюсь тебя потерять, — вздыхает мама. — Больше всего на свете боюсь. — Никуда я не денусь. Ладно, Джеймс готов смириться с тем, что мама больше боится потерять папу, который никуда не денется, чем того, что Джеймс вылетит из школы. Честно сказать, выяснилось, что он и сам слегка боится их потерять, потому что его всё устраивало и он думал, они договорились. Они ведь снова договорились, да? Всё нормально? Джеймс за водой не идёт, отползает обратно в комнату. Тихонько прикрывает дверь и забирается под одеяло. Он не очень в курсе, что сейчас было, но хорошо, что закончилось. Наверное, родители ушли к себе, потому что через несколько минут дверь снова открывается, в комнату проскальзывает Нора, шлёпает ладонью по одеялу Эда, чтобы разбудить, и плюхается на кровать к Джеймсу, утыкается в него лбом. — Слышали? — тихо спрашивает она. — Угу. — Это из-за меня? Ох, нахрен, приехали. Эд привстаёт на локте, вглядывается в два тёмных силуэта на кровати Джеймса. — Нет, конечно, — шепчет старший брат. — Что за глупости. — Но из-за моих слов, — стоит на своём Нора. — Ну мало ли... — так же тихо возражает Джеймс. — Мама просто задумалась. — И что теперь? А вдруг они разведутся? Челюсть Джеймса снова просится на ковёр, он прижимает к себе Нору. Хочет встряхнуть дурное создание, но вместо этого гладит по растрёпанным кудряхам. — Ну нет, — с уверенностью тянет Эд. — Кто? Они? — переспрашивает Джеймс. — Да ни за что на свете. — Точно? — В голосе Норы такая надежда, что Джеймс на секунду думает, неужели у неё правда были сомнения. — Точно, — обещает он. — Куда они денутся? — эхом откликается Эд. Конечно, они не разведутся. Ерунда какая-то. Но разговор у родителей вышел странный. Джеймс, конечно, не разбирается, но ему кажется, что разговор странный. Прямо очень. Хорошо бы они про него забыли утром. У папы явно есть какие-то методы успокоения и убеждения мамы, и они, в общем-то, рабочие, но Джеймс ничего про это точно не знает и не уверен, что хочет знать. Утром родители никак не дают понять, что что-то случилось, но оба более загруженные, чем накануне. На самом деле, Джеймс готов спорить, папа скорее всего изрядно зол после того разговора, и мама наверняка чувствует себя виноватой, но не неправой. Дети, в общем-то, тоже теперь озадачены, потому что понятно, что причины у мамы были, но какие? Хуже всего, что это заставляет всех переоценить их жизнь, и Джеймс понимает, его всё устраивало. Но если что-то не устраивает маму, надо, наверное, что-то менять? Из утренних ритуалов ничего не меняется, после завтрака папа собирается, со всеми прощается. Что меняется, это то, что на то, как папа целует маму, пялятся дети всем составом и дружно надеются, что не выглядят, как дегенераты. В общем, всё прошло штатно, и безработная часть семейства пошла на пляж. Устраиваясь на лежаке Джеймс честно пытался не думать о всяком экзистенциальном, пускай само как-нибудь рассосётся. Нора сбегает развлекаться с какими-то австралийскими девочками её возраста, а Эд подсовывает маме свой телефон с каким-то текстом. — Прочитай и скажи, что думаешь, — просит он. И, чуть подумав, добавляет: — Ну, только не говори, что я бездарен, лучше соври. Джеймс тоже суёт туда нос, с трудом различает на бликующем экране строчки. О, у Эда готова очередная поэма. Но, чёрт, братец даже хорош в простых текстах, над которыми почему-то не хочется смеяться. И дело даже не в братской солидарности. Мама хитро улыбается, смотрит на Эда. — С Рози, надо думать, всё хорошо? Эд… даже краснеет, но это не точно, может из-за жары. — О, прям даже так? — Джеймс похабно поигрывает бровями. Он так-то знает, что там за поцелуями делается. Эд демонстрирует ему кулак, но это не страшно. Мама улыбается шире, треплет Эда по спутанным тёмным кудрям. — Хорошо, — подтверждает Эд. — Вообще-то я её люблю, она любит меня, но Гарри, по-моему, не очень в восторге. — Он не в восторге от всего, что не его идея, — смеётся мама. — Тебя он любит, ворчит просто для порядка. — То есть я останусь функционирующим мужчиной, если решу на ней жениться когда-нибудь? — хмыкает Эд. Джеймс ржёт, представляя, как Гарри гоняется за крестником с садовым ножницами. Мама укоризненно поджимает губы, но не удерживает улыбку. — Главное, не сделай его дедом без предупреждения, этого он тебе точно не простит, — фыркает Джеймс. На этот раз Эд демонстрирует уже средний палец. — Мне всё нравится, — мама ещё раз пробегает текст глазами. — Кроме пары орфографических косяков. И подумай над тем, чтобы сделать последнюю строчку покороче, так будет выразительнее. — Ты избалована The Fray и папой, — едва слышно бормочет Эд, возвращая себе телефон и утыкаясь в него. Задумчиво чешет бровь и вытягивает губы трубочкой. — А, ну, вообще-то можно. Мама разводит руками в духе «ну я ж фигни не посоветую». И уходит проверять, чем там занята Нора и её новая свита. Кажется, они уже заставили каких-то парней строить им что-то из песка? Джеймс наблюдает мамину спину, думает, что она, наверное, до сих пор красивая, уж папе точно всё нравится. А есть ещё всякая там душевная близость, поддержка. Папе, вон, нравится, что она его ждёт. И вряд ли он думает, что она неполноценная или ещё чего. — Зачем маме работать? — спрашивает Джеймс. Эд поднимает глаза от телефона, вопросительно на него смотрит. — Я знаю мало людей, кто рад своей работе, поэтому, будем честны, работа нужна для денег. Насколько я знаю, деньги у нас есть. Так зачем ей работа? — Самореализация, все дела, — Эд надувает щёки и делает большие глаза. Разводит руками. — Вроде как, убедиться, что везде успела и всё смогла. — Но она делает то, что у неё получается и что ей нравится, вроде как? Ну вот, всё смогла. Собственно, работа в офисе у неё тоже была, считай смогла и успела. — Ты, если короче, тоже считаешь, что она загоняется по фигне? — констатирует Эд. — Ага. — Ну и я тоже, — Эд тяжело вздыхает, вытягивается на лежаке, недолго молчит. — Но, может, ей хочется ещё какой реализации? Доказать всем, что она не только домохозяйка. — Домохозяйка это что, позорно? Не NASA рулить, конечно, но всё равно она дома рулит, я же слушаюсь. Один хрен, она всё время говорит, что мы не должны никому ничего доказывать, должны сами про себя всё знать, а теперь психует. — Ну, значит подумает о том, кто она, и успокоится, — предполагает Эд. Джеймс подцепляет пальцами ног раскалённый песок, подкидывает. Ничего нового не видит, но повторяет развлекушку. Океан в границах залива Порт-Филлип перекатывается плавленым металлом, так, что смотреть больно. — Спорим, папа не хочет, чтобы мама работала? — С кем спорим? — хмыкает Эд. — Наверняка не хочет. На самом деле, наверное, никто из них не хочет. Джеймс вышел из возраста, когда привязанность к родителям кажется позором, и теперь может признаться, ему нравится, когда мама всегда где-то рядом. Даже если ему ничего не нужно, это просто привычно и приятно, всегда рядом человек, который не считает его придурком позорным. Наверняка папе тоже и удобно, и приятно, и ещё чего-нибудь там. В студию Эда и Джеймса папа забирает на следующий день. Мама и Нора остаются «отдыхать от них» вдвоём. Когда они успели устать от их блистательного общества, не говорят. В Phoenix Sound Studios, слава Богу, есть кондиционер. Ещё кофе, чай и всякое съедобное, но их ведут мимо этих прекрасных помещений: Эда за папой, а Джеймса к мистеру Хамфрису. Тот с довольным видом вручает Джеймсу палочки. — Пробовал раньше барабаны? — Немного, — Джеймс пожимает плечами, вертит в руках палочки. Вспоминает, что держал в руках такие же, с них все начинают. — Тоже на студии, пока папа записывался. Дело было года полтора назад, и Джеймс тогда заболтался с одним из местных музыкантов, как раз барабанщиком, который, понятное дело, записался первым, но остался зависать с остальными. Макс тогда и показал ему азы, сказал, что до любимых исполнителей ему ещё как до Луны раком, но вообще получается неплохо. С тех пор у Джеймса слегка развился синдром барабанщика (как будто школьные учителя и так от него в восторге, ага), он посмотрел кое-что на ютубе и теперь в целом представлял, что барабаны это прикольно, даже с учётом того что нужно учиться. Мистер Хамфрис раскрывает двери отдельной комнаты, приглашающе машет рукой. Внутри тёмные стены, куча всяких приспособлений, собранная установка и пара барабанов отдельно. На стене фото мистера Хамфриса за барабанами и с какими-то людьми, видимо, клиентами или учениками. — Ну-ка, давай познакомимся, — мужчина проходит к установке. — Знаешь, что тут что? — Бас, — Джеймс начинает с простого. — Вот этот малый. Том. — Указывает на подвесные: — Хай- и мид-томы, это понятно. — Тарелки? — Лучше когда с едой, — мистер Хамфрис фыркает, и Джеймс пытается сообразить, что тут что. — В смысле, райд и… крэш? — Сплэш, вообще-то. — Лучше бы с едой, — бормочет Джеймс. Мистер Хамфрис усаживает его за установку, проверяет, как Джеймс держит палочки, как считает и держит темп. В этом он совсем не так безнадёжен, как в уроках в школе. Приятно, чего уж. Джеймс успешно выполняет все упражнения, прежде чем мистер Хамфрис предлагает передохнуть. — Любимые группы? — Green Day! — Джеймс даже не задумывается. — Ударная партия в Know your enemy вообще мечта. И у AC/DC… ну, везде. — Наш человек, — смеётся мистер Хамфрис. — Слух есть, вкус есть, не пропадёшь. — Он недолго рассматривает Джеймса, видимо, сравнивает с папой и старшим братом. Ну а чего там сравнивать, Джеймс на пять лет младше Эда, а в целом они похожи между собой, хотя Эд чуть больше похож на папу, но это не принципиально. Ну, разве что Джеймса, как и Нору, угораздило родиться светловолосым, спасибо шальным генам каких-то родственников. — Обычно все как-то или гитару пробуют, или поют, а ты по барабанам. — Это слишком просто, — хмыкает Джеймс. — Ну, вообще-то и то, и другое у меня в целом получается, просто я хочу попробовать всё, а не только гитару и пение. К обеду Джеймс и мистер Хамфрис поладили достаточно для того, чтобы попробовать немного простого из Green Day и называть друг друга по именам. Так что перед Эдом Джеймс может и похвастаться. Старший братец, как положено хорошему родственнику, за него радуется и не завидует ни фига, только предлагает есть пончики, пока не кончились. Ну Джеймс и ест, потому что на удивление устал. Папа присоединяется к ним, когда Эд и Джеймс спорят, нужны Эду в песне акценты или можно оставить акустическое нытьё. Джеймс искренне считает, что брат хорош, но не обязательно косплеить Эда, который Ширан, каждый раз, как песня хоть слегка о любви, и можно жахнуть музыку пободрее. А перед последним куплетом полирнуть почти панковыми рифами и барабанами, чтобы точно донести эмоции. Ну, то есть они и так доносятся, наверное, но Джеймс за всё бодрое - оно честнее и слушать интереснее. Папа ухватывает последний пончик, слушает обоих с достаточно саркастическим видом, чтобы ни один из сыновей не побежал жаловаться, прежде чем достойно выставит все свои аргументы. Сошлись на мысли, что если не подерутся, попробуют в бодрое, но мелодичное. После кофе, конечно. — Когда справитесь с муками творчества, в записи поучаствовать не хотите? Оба хлопают глазами, переглядываются. — В твоей? — уточняет Эд. — Я весь твой! Джеймс тормозит, раздумывая. Он как-то не особо уверен, что унаследовал от папы что-то особенное. Голос у него, опять же, не сломался и не вот что какой-то особенный, просто нормальный. Ну и вообще. — Он тоже твой, — решает за него Эд, закидывая руку брату на плечо. — Тупит слегка просто. Джеймс пытается его руку стряхнуть, но не получается. Пытается подумать, но ничего нового не думается. Папа приподнимает брови в ожидании ответа. — А я смогу? — выдавливает из себя Джеймс. У них в семье вроде не принято друг друга унижать, только слегка прикалываться, так что к нему должны отнестись со снисхождением. Он уверен, Эд закатывает глаза. Папа молчит, рассматривая его, потом пожимает плечами и улыбается. — Я смог, и ты сможешь. Хоть попробуешь. — Ты же постоянно No control голосишь в ванной, — поддевает Эд. — Когда не American idiot — Иди ты. — Нет, не тот текст, ты в основном припев любишь. Вот это wa-a-aking up… Эд начинает напевать припев, и Джеймс пихает его в бок. Ну да, ему нравится пара песен One direction. Чисто потому, что у них папа пел, да. Ну и вообще, это его дело. — А я всё думаю, кто мне там из-за двери подпевает, а, — язвит он в ответ. — Знаешь, иногда я люблю тебя только потому, что ты мой брат и так надо. — Я тебя так же. Джеймс показывает Эду язык в лучших традициях их младшей сестрицы. Он малодушно думает, может, папа так, от балды ляпнул, до тех пор, пока ему не вручают кусок текста и не объясняют, как это поётся. Вот тогда он начинает нервничать, потому что, ну в самом деле, он пока не обнаружил в себе особенных талантов. Когда-нибудь полюбому обнаружит, но где его взять прямо сейчас? Джеймс надевает наушники, вслушивается в рисунок мелодии. Ну, он хоть попытается. Мама уверена, что он у неё удался, так что надо постараться. Папа тоже уверен, что Джеймс получился, и доверил ему дело. За стеклом никто не падает в обморок, когда Джеймс всё же открывает рот, папа одобрительно кивает, а Эд за его спиной демонстрирует большие пальцы. Хороший знак, Джеймс не безнадёжен. Он настолько небезнадёжен, что ему даже нравится то, что он в итоге слышит. Прям нравится и вообще не страшно, что это войдёт в юбилейный сборник Австралийской ассоциации звукозаписывающих компаний. Собственно, они все и приехали потому, что папе предложили поучаствовать в записи этого самого сборника. Короче, Джеймс, чтобы вы знали, крут. Вечером они все плюхаются в воду. Нора виснет на обоих братьях по очереди, говорит, что они точно должны быть группой. Они кивают, закидывают Нору посидеть на доску для сёрфинга. Потому что в сёрфинг в заливе не особо сёрфинг. — Я хочу в клип! Какую-нибудь романтичную историю. — Тебе одиннадцать, — вздыхает Эд. — Но я красивая! — Аргументативно, — хмыкает Джеймс. — Обсуди с папой, хочу увидеть его лицо. — Папа занят. Джеймс оборачивается, родители находятся на расстоянии нескольких футов и выглядят так, как будто ничего смертельно серьёзного не обсуждают, обнимаются, улыбаются. Судя по тому, что они внезапно одного роста, мама висит на папе. А он чмокает её в нос. — Милота, — хмыкает рядом Эд. Джеймсу очень бы пригодилась неоновая вывеска над ними, сообщающая, что всё нормально, никакие дикие мысли никого не посещают. Папино «скоро» в этот раз реально скорое, и он укладывается во все сроки, успевая записать по синглу себе и Ассоциации, так что последний день перед отъездом они все проводят вместе и заканчивают в ресторане на берегу залива. — Я решил, буду заниматься барабанами, — выдаёт Джеймс. — И когда ты ими заниматься будешь? — интересуется мама. — Вместо школы. — Укоризненные взгляды со всех сторон подсказывают, что это можно только в его мечтах. — Ну ладно, может, после лакросса. — У нас будет группа! — радуется Нора. Эд с серьёзным видом кивает, и Нора понимает, что её всё ещё не воспринимают всерьёз. Для группы у них пока годится только Эд и слегка Джеймс, но это пока не очень точно. Нора зато красивая, пускай снимается в клипах, если вдруг кому пригодятся дети. Нора пьёт свой сок, а когда приканчивает - ворует стакан Джеймса. Он делает вид, что не замечает, про себя радуется, что хоть на его пасту мелкая не претендует, пускай свою ест. Нора наворачивает на вилку макаронины, задумчиво жуёт, а потом решает побыть психологом. — Пап? — тянет она. — Ты любишь маму? Нора прямо умеет в изящные подходы. Эд, кажется, чуть не подавился, Джеймс откладывает вилку от греха подальше. Родители удивлённо округляют глаза. — Конечно, люблю, — папа вопросительно смотрит на маму, но та тоже не особо в курсе, что происходит. — Есть другие варианты? — А ты, мам? Джеймс щиплет Нору под столом, она отбивается, реально ждёт ответа. Эд накрывает ладонью лицо, решает, что это невежливо, и руку убирает, пытается вернуть себе серьёзный вид. — Конечно, — у мамы вид такой же обалделый, но она накрывает ладонью руку папы, поворачивается к нему. — Я тебя люблю. Надеюсь, ты и так в курсе, просто говорю. Папа ей улыбается, и они даже милые. Эд и Джеймс переглядываются, прыскают, а Нора на своём стуле разве что не подпрыгивает. — Теперь целуйтесь! — О, ну тут точно других вариантов нет, — фыркает Джеймс. Родители… целуются. Ну, не вот прям как в фильмах, но целуются. Сначала смеются, потом склеиваются губами: не так, чтобы эпатировать публику, но достаточно долго, чтобы Джеймсу стало слегка неловко. Могли бы дежурным чмоком обойтись, но, похоже, признания в любви были тоже вполне натуральными. Нора-то, понятное дело, в экстазе. Маленькая нахалка продолжает своё чёрное (розовое и в блёстках?) дело уже на улице, пока они все медленно гуляют в сторону отеля. Мельбурн сверху давит тёмной шапкой неба, а улицы горят огнями. Набережная, по которой они бредут, с одной стороны полыхает и дышит человеческой жизнью, а с другой стороны падает в темень залива. — Вы поженились потому, что любите друг друга? — пристаёт Нора к родителям. — Как мне понять, когда выходить замуж? Джеймс закатывает глаза так, что не видит дороги под собой, чуть не спотыкается. Кто о чём… — Когда поймёшь, что он для тебя всё на свете значит, — с улыбкой отвечает мама. — Скорее всего, это случится не скоро. Нора немножко сдувается, соображает, что за красивый мальчик будет такой особенный. Папа обнимает маму, притягивает к себе ближе, с улыбкой целует в висок. — Я женился на тебе потому, что ты моё. И ты вышла за меня потому, что я твоё. — Угу, — с довольным видом подтверждает мама. — Так и есть. — Я женился бы на тебе снова сейчас. Мама цветёт такой улыбкой, что кажется, сейчас зажжётся, как фонарик. Джеймс косится на Эда; у того сконфуженно-придурковато-умилённый вид, и Джеймс уверен, у него самого примерно такой же. — Я бы вышла за тебя снова. Выходила бы бесконечное число раз, честное слово. Это их с пары бокалов винишка унесло или что происходит? Норе совершенно пофиг, она останавливается и тормозит родителей. — И вы поженитесь? Алло, они женаты! Их брак уже почти совершеннолетний! — Это вот для тех, кто не знал, что у неё богатая фантазия, — бормочет Джеймс. Они с Эдом, не сговариваясь, подхватывают эту идейную с двух сторон под локти и уводят дальше по дорожке, оставляя родителей вдвоём. Почему-то Джеймс уверен, что они не крутят у виска, а миленько обнимаются. Пускай целуются, ради Бога, Джеймс просто не думает, что на это надо пялиться и хлопать в ладоши. Детский сад какой-то. Короче, Австралия Джеймсу в целом понравилась. Жара была жесть, но спасала вода. Барабаны тоже зашли. Родители, вроде как, в норме: мама ни о чём таком странном, кажется, больше не думает, по крайней мере, они с папой больше не ходят со сложными задумчивыми лицами, и всё выглядит штатно. Нора явно считает, что порешала все проблемы, а Джеймс и Эд её не переубеждают. В самолёте темно, потому что рейс ночной, и Джеймс рассматривает черноту в иллюминаторе. Австралия осталась позади, до Америки ещё далеко, и под ними мили и мили океана. Джеймс тихонько подпихивает Эда, отвлекая от телефона. — Ты не чувствуешь, типа, давления? Ну, что ты должен соответствовать вот этим двум? — он указывает на спящих впереди родителей. — Вроде, если любишь Рози, то уж чтобы наверняка? Эд трёт бровь, пожимает плечами и явно озадачивается. — Ну… честно, не втыкаю, что буду делать, если у нас не срастётся, — откровенно выдаёт Эд. — В смысле, я буду страдать, трахать мозги всем вокруг, но в конце концов точно её верну. Я скорее чувствую давление того, что мы были друзьями, наши семьи дружат, и всё вот это. А родители… У них своя история, да? Джеймс пожимает плечами. Не так, чтобы он готов признаться, но вот он немного давление чувствует. И не уверен, что кто-то может значить для него всё на свете. Ну так он и не Нора, ему замуж выходить не горит. Эд подсовывает ему свою новую поэму на посмотреть. — Только не твоя гитара, — фыркает Джеймс. — Давай жахнем панка хоть куда-нибудь, я тебя умоляю. Тебе самому нравится же.