Asche und Stahl

Это была чертовски тяжёлая и длинная ночь, Полине никак не удавалось себя успокоить, хотя она, конечно, пыталась. — Ну почему я сразу его не оттолкнула?! Почему медлила? — всхлипывая, шептала девушка. Она осуждала себя за те чувства, что испытала, когда немец к ней прикоснулся. Это было что-то чёрное, животное и всепоглощающее, словно вылезшие изнутри, из самых потаенных закоулков души чувство, однако самым страшным было не ее секундное влечение, а две пары поражённых глаз, не уходящих из ее памяти, которые не хотели стераться, не хотели исчезнуть. Девушка как будто видела их перед собой. Сейчас она не просто потеряла друзей, нет, она упустила билет на волю! Свобода была так близка и упорхнула, подобно дикой птице. С утра Полина еле продрала глаза, ведь не так-то просто встать, когда всю ночь прорыдала в подушку. Но нужно было взять себя в руки и скрыть ночное недоразумение, ведь если Ягер заметит, что она плакала, то точно поймёт намерения девушки сбежать с экипажем. — «План у команды рискованный, на одном только танке прорваться через целую немецкую дивизию! А у них даже оружия нет, » — переживала Полина, — «хотя Ивушкин ведь смог однажды, может и сейчас сможет…» На этой невеселой мысли девушка мученически поднялась с кровати и направилась в душ. Еще было достаточно рано для подъёма, за окном все ещё не встало солнце, лишь едва заметные блики пробирались сквозь тьму и поэтому девушка могла не спешить. Когда она вошла в душевую, комнату заполнил тусклый свет лампочки, свисающей с потолка. Ее свечение было таким бездушным, словно мёртвым. Это нельзя было сравнить с красными лучами солнца, которые с особым трепетом ласкают кожу, давая надежду на счастье. Искусственный свет на то и искусственный, что лишен даже малейшей толики жизни. Встав под напор ледяной воды, она вздохнула. Ей стало гораздо легче, как будто вода смывала всю грязь, которую вылил на неё штандертенфюрер. Девушка словно прошла некий обряд очищения: вода смывала и боль, и стыд, и даже переживания. Уже выйдя из душа, она услышала настойчивый стук в дверь. Это был Тилике, который передал, что штандертенфюрер ждёт её у себя в кабинете через двадцать минут. Быстро собравшись, она направилась к Ягеру, девушке предстоит переводить какие-то документы, по крайней мере ей так передал Тилике. Она была как на иголках, но, подойдя к дубовой двери, натянула лёгкую улыбку на свое лицо и спокойно постучала. — Войдите, — послышался вкрадчивый голос Ягера. Сегодня он был в наипрекраснейшем расположении духа, ведь все складывалось как нельзя лучше. Испытания начнутся через два часа. Два жалких часа до победы над Ивушкиным! — Вы вызывали, штандертенфюрер, — спросила Полина, с лучезарной улыбкой подойдя к его столу, однако взгляд у неё был в стиле оскорбленной невинности, что несколько веселило Клауса. Она выглядела крайне забавно. — Да, вызывал, фройляйн Паулина. Вот документы, к вечеру они должны быть переведены, — сказал Клаус и протянул ей стопку бумаг, встав из-за стола, — что-то ты сегодня как-то взволнована, неужто успела привязаться к экипажу? — с некой издевкой спросил Ягер, словно хотел наказать её за то, что она чуть не сорвала его планы. — Нет, что Вы, просто я до сих пор не могу прийти в себя после вчерашнего. И давно вы так реагируете на русских? — уколола его девушка, она знала, что играет с огнем, но не смогла удержаться. Однако Ягер лишь лукаво улыбнулся в ответ на это. — «Что-то не выглядит она уж больно удрученной, » — с удивлением подмечал штандертенфюрер. Он-то ожидал, что она придёт к нему с опущенной головой и заплаканными глазами, а она не то, что не выглядит расстроенной, она ещё и колит его вчерашним поступком. Как ни странно, даже в таком ужасном месте, как концлагерь, поют соловьи. Хотя, кажется, здесь их песни гораздо грустнее и мрачнее, чем в мирном месте, будто бы они чувствуют человеческие боль, страдания и их щебет является чем-то вроде заупокойной мессы. И даже алые лучи рассвета, являющиеся для некоторых людей символом свободы, которое внушает жажду к жизни, не уменьшают ужаса и бесчеловечья этого места. В нем кажется, будто бы чернота заполняет тебя, пожирая изнутри. Вчера вечером такой холодный и бесчувственный Клаус Ягер впервые разглядел в его новой переводчице, фройляйн Паулине, не оружие по уничтожению Ивушкина, а женщину. Девушка кардинально отличалась от Ярцевой, ведь она не была запуганной мышью, Паулина была кем-то вроде змеи. Такой хитрой и опасной, но в тоже время беззащитной, загнанной в угол. То, что чувствовал Ягер не было светлой влюблённостью, порождающей внутри сладкий трепет, нет. Данное чувство было чем-то животным, темным, неоправданно опасным и неправильным. Готовя западню ей, он попал в неё сам… Фройляйн Паулина вообще не была похожа на других женщин в концлагере, в ее глазах ещё не угасла жизнь. Казалось, что в ней горит не просто огонь, а адское пламя. Но он не позволит временной слабости покорить его. — «Взгляд у неё был действительно такой холодный и бесчувственный, эта девушка воистину виртуозно научилась скрывать свои эмоции, в этом мы похожи, » — думал Ягер. Дело в том, что самое страшное для Клауса — быть слабым. Уж лучше гордо умереть от рук врага, чем вымаливать у него прощение, стоя на коленях. Штандертенфюрер мастерски манипулировал людьми, ибо видел все самые потаенные уголки человеческой души, видел все те чувства, что прятала жертва от его всевидящих глаз, в том числе, если этот кто-то скрывал их даже от самого себя. Однако был один человек, в ком Клаус Ягер не видел чувств, ведь они были скрыты под толстой коркой льда. И этот человек — он сам. Его стихией стала война, ведь штандертенфюрер — ас танкового дела. Он годами оттачивал свое мастерство, при обучении молодой немец был единственным курсантом, который действовал не только по инструкции данной в книге, но и прилагал к теории собственные маневры, импровизированные или подмеченные у более опытных танкистов. С самого детства в нем растили солдата. Мальчик просто-напросто боялся быть слабым, ибо каждый раз его отец повторял: «Мужчина должен быть сильным!» — и потому Клаус никогда не проявлял своих чувств, предпочитая все проживать внутри. Единственной, кто видел в нем нечто большее, чем просто солдата для Родины — была его мать. Она любила свое дитя, хоть и не могла из-за своего сурового супруга открыто проявлять своих чувств. Но сколько же любви читалось в её взгляде! В догитлеровской Германии, когда царил чудовищный кризис, она всегда спешила в пекарню, чтобы успеть купить свежеиспеченных булок для любимого сына. Однако Клаус никогда не был избалованным и излюбленным ребенком. Он всегда был лучшим, привыкнув с детства, что нужно самому добиваться собственных целей. Отцовское воспитание сделало его воистину сильным человеком, однако не сделало счастливым. По окончании учёбы, когда его призвали на службу в 1938, его мать плакала и умоляла не уходить на фронт, она боялась потерять единственного сына, просила бежать, но он отказался, ведь он рос солдатом, у него был долг перед Родиной! Немец настолько тщательно скрывал в себе человека, что порой ему казалось, будто бы он его безвозвратно потерял. Однако сегодня в нем кипел азарт и жажда реванша. Победа над Ивушкиным была так близка! Его взгляд горел, а хитрая улыбка не сходила с губ: все шло чётко по плану. Экипаж через несколько часов будет повержен и сладостное чувство превосходства разольется по его жилам. Он не желал смерти Ивушкину, нет. Ягер лишь хотел взять победу, которая была его по праву, ведь он всегда побеждал, благодаря таким своим личностным качествам, как хитрость, ум и некое коварство. Но это коварство (уж простите мне тавтологию) не было мелочным. Просто он умел читать людей и использовать это в собственных целях, что не раз помогало ему и даже единожды спасло жизнь. 12.30 дня. Ленская осталась в кабинете одна, переводя какие-то бумаги. —  «Ну зачем ему эти документы, они же бесполезны, » — думала девушка. Да, эта охапка бумаг Ягеру была совершенно не нужна, однако ему нужно было как-то оставить её в своём кабинете под замком, откуда она не сможет сбежать. Эти бумажки были неплохим вариантом, не прицепит же он её наручниками к батарее. Вдруг послышалось скрежетание замка, оно было каким-то излишне осторожным, можно даже сказать мышиным и Полина сразу догадалась, что это была Ярцева. Девушка мигом залезла под кровать, ведь Аня не сможет выкрасть карту, зная, что в кабинете сидит «предательница», поэтому Полина решила позволить переводчице думать, будто бы она осталась незамеченной. Ярцева буквально прокралась в кабинет, нервно оглядываясь. Она кинулась шарить по столу, как вдруг услышала тяжёлые шаги немецких сапог. — «Твою мать!» — подумали разом обе девушки. — «И как я объясню Ягеру то, что я лежу под кроватью в то время, как Анька шарит в его столе?» — нервно думала Ленская. Однако Ярцевой хватило ума сделать вид, будто она ещё не проснувшаяся любовница штандертенфюрера. Тилике, а это был именно он, не вдавался в подробности отношений своего начальника с переводчицами, а потому вполне мог допустить, что по ночам они занимались вовсе не переводом. Тилике, увидев девушку, лежащую в постели Ягера, лишь неодобрительно цокнул и, забрав курительную трубку со стола начальника, поспешно удалился. Ярцева вздохнула с облегчением и, натянув форму обратно на плечи, выбежала из кабинета. — «Н-да, день обещает быть весёлым,» — думала Полина, нервно сглатывая. Да, она, конечно, хотела, чтобы экипаж сбежал, но и до ужаса боялась того, что будет с ней после их побега, ведь Ягер точно не оставит все это без внимания. С другой стороны она сказала ему почти все и, возможно, все же останется вне подозрений… Пробило час дня. Всего через двадцать минут начнутся учения. Молодые солдаты уже готовились к бою. Один даже сидел с книжкой, повторяя теорию. Это был Йозеф . Неимоверно умный и способный курсант, но крайне слабый физически. У него до сих пор был пушок над губой, а плечи все еще оставались как у цыплёнка. Наверно каждый сейчас вспомнит знакомого, такого щуплого парнишку интеллигентного вида, который постоянно что-то читает или решает какие-то примеры. Именно тот, что всегда одевается в рубашки и постоянно поправляет очки, немного сползшие с переносицы. Вспомнили? Он выглядел как подросток. Впрочем, ничего удивительного, ведь ему только исполнилось девятнадцать лет. Он строил планы на жизнь, мечтал в будущем отучиться на врача, но как только он окончил танковое училище, его призвали на фронт. Мама Йозефа прорыдала всю ночь, узнав об этом, но она ничего не могла сделать для его спасения и от этого чувствовала себя еще хуже, да и сыну оставалось только уйти, гордо вскинув голову, иначе бы его расстреляли, возможно, даже вместе с семьёй. Поэтому он просто ушёл навстречу огню, мраку и смерти… Курсанты Ягера будут бороться с экипажем Ивушкина и русский будет повержен! О, этот упоительный реванш, Клаус его уже ждал. Ему хотелось взять то, что принадлежало ему… Полвторого дня. Начались боевые учения. Земля дрожала под гусеницами танков — то были машины смерти. Под ними гибло все живое и, казалось, будто за ними тянется лёгкий шлейф смерти, который неумолимо настигнет каждого. Данная картина была столь ужасна, что на неё обычный человек смотрел бы со страхом, однако Клаус Ягер, ас танкового дела, смотрел на это с неким трепетом и предчувствием победы. Т-34 выехал на поле боя и тут же одну из пантер охватило яркое пламя, у курсантов просто не было шансов выжить. Йозеф… Он ушёл, так и не успев воплотить свои мечты. До войны ведь и он кем-то был, чего-то хотел, кого-то любил. А сейчас от него не осталось ничего, кроме обугленных костей с кусками недогорелой плоти. Война не щадит никого. Будь то молодой человек, или старец. Неважно. Каждый заглянет в глаза смерти… Немцы шокировано смотрели на полыхающий танк и никак не могли осознать, что же только что произошло. — Русские мрази! Откуда у них снаряды?! Будь они прокляты, — чертыхался Ягер. Но самый пик брани и матершины настал тогда, когда Ивушкин запустил снаряд в смотровую площадку, где собралось все немецкое командование. Думаю, Николай никогда не слышал более лестных слов в свой адрес. Ягер еле успел выбежать оттуда, прихватив свое начальство, которое временно приехало сюда для контроля учений. Команда Т-34 успешно покинула лагерь. О, как же они ликовали! Как же все это пьянило! Дух свободы теперь чувствовался во всем. В зеленой траве, безжалостно сминаемой танковыми гусеницами, в стройных деревьях, растущих повсюду и в солнце. Здесь оно уже не казалось мёртвым… Но они понимали, что фриц устроит на них настоящую облаву, где будет главной ищейкой, которая, в случае их обнаружения, станет для них гибелью. Клаус с бешеной скоростью ринулся в свой кабинет. Отперев дверь, он буквально влетел в помещение. Сколько же ярости было в его глазах. Они были словно у зверя. Знаете как выглядит волк перед тем, как растерзает жертву? Вот немец сейчас походил на это животное. Полина почувствовала, как земля уходит из-под ног, отдавая её в когтистые лапы страха, а в следующее мгновение чья-то стальная рука обхватила её горло, лопатки девушки больно впивались в стену. — Ты знала про снаряды?! — с остервенением орал штандертенфюрер. — Что? Какие снаряды, Вы о чем?! Я Вас не понимаю! — дрожащим голосом спросила девушка. Она чувствовала его руки на своей хрупкой шее, казалось, что ему ничего не стоит ее переломить. Но Ягер её не душил, а лишь крепко сжал, однако этого вполне хватило, чтобы её пробрала неистовая дрожь. Как же страшно! Девушка снова встретилась с немцем взглядом и обомлела, сколько же презрения, ненависти и ярости было в его взоре! Казалось, что в глазах у этого человека полыхает адское пламя, выжигающее душу. Вот он, сам дьявол! Ну не может быть такого взгляда у человека! — Ивушкин сбежал, я думаю, ты уже поняла это. Знай, что я найду его, даже, если придётся перекопать здесь все! А что касается тебя… Я не убью тебя, пока что, — шипящим голосом говорил Клаус, уголок его губ дрожал от злости, отчего он казался ещё свирепей, — мне придётся лично провести расследование, — впрочем Ягер догадывался, что Ивушкин ничего не сказал Паулине о снарядах, понимал, что этот русский далеко не так глуп, как кажется. К тому же уж очень растерянный вид был у этой фройляйн, а он видел, когда она лжет. В её взгляде сразу читается что-то сладко-змеиное. Сейчас же это был лишь животный ужас, поглотивший её целиком. Она боялась смерти… Штандертенфюрер знал, что для неё главной ценностью является жизнь. Но вычеркнуть её из списка подозреваемых было рано, ведь он еще не разобрался в этом деле. Клаус отпустил её и она сразу же обхватила свое горло руками, пытаясь отдышаться. Как будто ей это поможет… — Тилике! Отведите эту фройляйн в камеру, но передай Рогге, чтобы даже не думал ее пытать. Она нужна мне живой, — сказал Ягер своему подчиненному, появившемуся в дверном проёме и вышел прочь, сейчас ему предстоит погоня. Ивушкин будет повержен, даже если это будет стоить Ягеру жизни!