Asche und Stahl

— Товарищ младший лейтенант, разрешите принять водные процедуры? — спросил Ионов. — Только не орать, — улыбнувшись, ответил Ивушкин. Свобода, как же она окрыляет! Это именно то, что делает человека счастливым, наконец-то можно дышать полной грудью! Уже через пять минут стояли дикие крики, брызги летели во все стороны! — Ура-а! — кричал экипаж, — свобода! Наступил тёплый весенний вечер, искры летели из костра, подобно светлячкам, освещающих дорогу путникам в старых сказках. Слышались сверчки где-то вдалеке. У костра пел Савельич. — Ляцела куля через горю Дай пораніла грюдь мою Дай побреніла кров речкаю Прямо да того дунаю Прамо да того дунаю Деж моя маты воду брала Дай свого сына спомынала Ой знаты знаты шо есць война Шож мойго сына дома нема,  — Как же упоительно вот так сидеть у огня, наблюдая жаркие языки пламени и треск древесины и знать, что ты свободен. Ты не раб, ты принадлежишь лишь себе! О, это чувство не описать словами, оно пьянит и окрыляет душу. — Дома… — Савельич вдруг затих, перестал петь, а экипаж сидел, наблюдая за языками пламени и у каждого в глазах стояли слезы. Родина, она так близка, но в тоже время безжалостно далека… — Так, парни, считаю нашу миссию выполненной, план фрицев мы сорвали. Приказываю затопить танк в озере, отдохнуть и расходится отдельными группами, — отдал приказ Ивушкин. Хотя, сказал он это по большей части из-за того, что повисла горькая тишина. Именно та тишина, которую следовало бы прервать. — Мыкола, я с тобой не по приказу, а по доброй воле пошел, можно скажу? — спросил Савельич, делая затяжку, и вдыхая горько-сладкий табачный дым. — Конечно. — Мне танк бросать жалко. — Товарищ командир, я без тебя никуда не пойду! Мы войны Красной армии! Мы давали присягу бить врага до последней капли крови! — начал свою патриотическую речь Серафим. — Бросить коня — позор! — добавил Демьян. — Волчок, у тебя не только глаз, но и слух як у орла. Тоби у цирке выступать! — нахально усмехнувшись, сказал белорус и бросил бычок на землю. — А ты с моё по тайге поброди… — Так, цыц! — сказал Савельич. — В общем так, парни, подъем в 4, встаём с рассветом. Желающие могут выпить еще по пятьдесят. Смена часовых через час, — тихо проговорил Ивушкин и встал со своего места, удаляясь в лес. Аня стояла у сосны, всматриваясь вдаль. Она о чем-то думала, возможно о семье, что давно потеряна, или о родных краях… Однако её мысли прервали чьи-то шаги. Это был Коля, шедший за ней, Аня взглянула на него, однако они не сказали друг другу ни слова, за них это сделали глаза, излучающие любовь и глубокую привязанность. Он поцеловал ее, накрыв её губы своими, кто бы знал, какое это упоительное чувство. Любовь… Он спускался вниз по её шее. Ноги Ани предательски подкосились, а сердце намеревалось выпрыгнуть из груди. Дыхание стало рваным. Всегда такая скромная Ярцева бесстыдно обвивала руками шею Коли. Их сердца бились в унисон, а по лесу разносились тихие стоны, вздохи и уханье сов, вот она — свобода! Уже отдышавшись они увидели, как падает звезда. — Ой, Коля, ты видел? Успел загадать желание? — робко спросила Ярцева, к ней вернулась прежняя скромность, хотя пару минут назад никто бы не поверил в это. — Любить тебя всегда, — прошептал Ивушкин в ответ, лучезарно улыбнувшись. Его глаза сверкали. Сколько же в них было страсти и любви! Демьян ворочался и никак не мог заснуть, он все думал и думал о Полине, вспоминал её большие зелёные глаза, пепельные волнистые волосы, заплетенные в несколько небрежные косы. Хрупкие запястья, бледную кожу и лучезарную улыбку. Девушка покорила его с первого взгляда, кто же знал, что она окажется такой змеёй… Однако к нему в голову прокрадывались некие подозрения, что Ягер её подставил. Какой бы немец стал в открытую целоваться с русской заключенной на глазах у всех, ему ведь нужно хранить репутацию. К тому же их вместе с Ярцевой вывели как раз к этой сцене… И самое главное — он помнил ее глаза. Они были растерянные и испуганные, волчку казалось, что в них читался ужас (на самом деле это была лишь растерянность, но парень трактовал это как страх). Ну не бывает таких глаз у любовниц, нет, не могут быть её прекрасно колдовские глаза, глазами предательницы. Он вспомнил поцелуй Ягера и Полины. Как же больно кольнуло сердце. Но хуже всего было осознание того, что он бросил её на растерзание зверю, сам, сам отдал девушку к нему лапы! Демьян понял, собрав тот момент по кусочкам, что это был лишь холодно и чётко запланированный ход, чтобы оставить девушку в лагере. — А если он убил её? — стонала совесть волчка вперемешку с влюбленностью. Его воображение предельно ярко представляло, как револьвер немца направлен в сторону любимой, а в следующее мгновение свинцовая пуля прерывает её жизнь. Как её глаза, наполненные огнем, тускнеют и закрываются, как из её груди вырывается последний мученический вздох и тихий гортанный хрип. О, как же ужасно это было видеть, пусть даже и в собственной голове, но вот что с ней сделал Ягер?! Одному лишь Богу известно… Солдаты грубо бросили девушку на пол. О, это сырое мерзкое помещение, наполненное холодом и страхом. Где-то монотонно капала вода, словно это был обратный отсчёт, ведущий к её гибели. Кругом царил мрак, лишь слабые красные лучи солнца пробирались в камеру, оповещая, что сейчас вечернее время, да, она помнила это место. Только недавно девушка выбралась отсюда, а теперь снова очутилась здесь, сможет ли она вновь выкарабкаться, или всё, конец? Знаете, порой заключённые делают очень странные вещи, чтобы скрасить свое заточение, забыть об одиночестве и неумолимо приближающейся смерти. Чикатило, например, начал заниматься зарядкой, он все отжимался и отжимался в своей камере. Зачем? Чтобы отвлечься. Ведь он не хотел думать о том, что расстрел близко, и что костлявая уже стоит у него за спиной, протягивая к нему бескровные руки. Здесь было так тихо, лишь отдалённые звуки монотонно капающей воды наполняли пространство. Девушке казалось, что она уже в могиле, да и сильно ли она ошибалась? Сколько она здесь сидит? Час, два, а может быть целые сутки? Время утекало сквозь пальцы, подобно песку, а Полина даже не могла понять как долго здесь находится. Вот, что с человеком делает страх! Она решила скрасить тишину звуками собственного голоса. Ну, а что ей ещё оставалось? Девушка всегда до безумия любила поэзию, так почему бы не вспомнить об этом сейчас? Она стала читать один из тех стихов, что заставляют сердце биться с горькой пустотой внутри. Сколько любви и грусти было в этих строках. Полина помнила, как ей было всего шестнадцать, когда она увидела в отцовской библиотеке новый сборник стихов. Оно было там… — За одиночество, за ночь, Простертую во днях, За то, что ты не смог помочь, За то, что я лишь прах, За то, что ты не смог любить, За грохот пустоты… Довольно! Этому не быть. За все ответишь ты. Ты мне являлся по ночам, Мгновенно озарив. Ты был началом всех начал, Звучаньем первых рифм. Являлся, чтоб дрожала мгла Световращеньем строф, Чтоб насмерть я изнемогла От щедрости даров. Ты был безгласен, и незрим, И полон тайных сил, Как темнокрылый Серафим, Что Бога оскорбил. Ты кровь мою наполнил тьмой, Гуденьем диких сфер, Любовью (ты был только мой!), Любовью свыше мер. Ты позабыл меня давно, Но я тебя найду. Не знаю где. Не знаю. Но В полуночном бреду Возможно все… По склонам скал Наверх (а эхо — вниз). Ты здесь, наверно, тосковал — Здесь мрак плотней навис, Здесь бесноватых молний пляс, И треск сухих комет, И близость беззакатных глаз, Дающих тьму и свет. Ты близок. Путь смертельных круч Окончен. Вперебой Толкутся звезды. Залежь туч. И бредится тобой. Ты здесь. Но звездная стена Увидеть не дает. Я прошибаю брешь. Она Надтреснута, и вот Я в брызгах радости, в лучах, В лохмотьях темноты, И, распростертая во прах, Смотреть не смею: Ты! Клубится мгла твоих волос, И мрачен мрамор лба. Твои глаза — предвестье гроз, Мой рок, моя судьба… Глаза! — Разросшаяся ночь, Хранилище зарниц… Ветрищу двигаться невмочь Сквозь душный шум ресниц. За одиночество… Не верь! О, мне ли мстить — зови… Иду, мой демон, — в счастье, в смерть В предел земной любви… Два солдата стояли у двери в камеру и слушали её. Они ничего не понимали по-русски, но слова девушки звучали так печально и красиво, она произносила их с неким надрывом, придающим словам таинственно горькую энергетику. — «А русский язык бывает красивым, » — думал солдат. Никогда прежде он не слышал такого прекрасного и мелодичного звучания этого языка. Ведь обычно русские заключённые сыпали бесчисленное множество проклятий и оскорблений, от чего парню казалось, будто русский язык схож с лаем бешеных собак, однако сейчас все звучало по-другому. Все-таки красота русского языка зависит от того, кто на нем говорит и как говорит. Ведь множество из этих заключённых, что сидели в подвалах, говорили именно на русском, однако лишь сейчас этот язык нельзя было сравнить с лаем бешеной собаки, стремящейся перекусить твоё горло. Ягер шёл по следам беглецов, он поклялся себе, что уничтожит их во что бы то ни стало. Ивушкин, будь он проклят! Даже, если Клаусу придется отдать свою жизнь, даже, если это будет последним мгновением пред смертью, штандертенфюрер поквитается с ненавистным русским. — Это война, Ивушкин. Здесь нет права на ошибку, а ты допустил оплошность дважды, — раздражённо думал немец. Все-таки штандертенфюрер — это не тот человек, с которым можно играться и водить за нос. Уже стемнело, безоблачное небо меркло, отдавая светило в объятья ночи, однако Ягеру некогда было оценивать красоту весенних закатов, ему нужны были они. Каждый русский, что испортил его план. Немец был уверен, что они двигались на границу с Чехией, ведь Ярцева выкрала карту этой местности, что дало ему очень весомую зацепку. К тому же это был самый простой путь — двигаться через всю Польшу было крайне рискованно, да и чего таить, тупо! Значит, им придется заехать в Краков, а он будет их там ждать. Уже к четырем часам утра пантеры Ягера были в Кракове. Он чувствовал, что Ивушкин где-то поблизости, как волк чует раненую жертву. Да, он не ошибся. Из-за угла выехал Т-34. Ивушкин ещё не заметил их, что давало им фору. — Приготовиться, — отдал приказ штандертенфюрер, нацелившись на русский танк, — огонь! — снаряд пришёлся прямо по корпусу Т-34. Ивушкин, почуяв неладное, увернулся, что не позволило серьёзно повредить танк. — Кошка слева, кошка справа, — закричал Ивушкин команде. Они подбили одну пантеру. Танк мгновенно охватило пламя, казалось, будто в нем пляшут демоны, отмечая свой шабаш свежей кровью. — Танк 114 подбит, — передавал Ягер по радиосвязи, — русские направляются на площадь. Занять свои позиции! Будьте бдительны! — Ждите! Осмотрюсь, — отдал приказ Ивушкин и вылез из танка. То, что он увидел, заставило его содрогнуться. Они были окружены пантерами со всех сторон. Им нужен был отвлекающий манёвр… Вернувшись в танк, он услышал: «Что далей, капитан?» — Погоди, Степа. Мы в ловушке, вокруг нас три пантеры. План такой: кто из нас самый рисковый?.. — Кто, кто. Ты отдай приказ, командир! — сказал волчок. — Смотри, сейчас темно, у командиров открыты люки. У нас есть шанс! Этот танк твой. Отвлечешь внимание, понял? — Хах, прекрасно понял, — грустно улыбнувшись, ответил Демьян. Все-таки это, скорее всего, его последние слова. Он вылез из танка, чтобы спасти экипаж. — Как услышишь взрыв, гони туда. Там должен быть выход! — сказал Ивушкин Степану. Волчок, подобно зверю, накинулся на командира пантеры и, свернув ему шею, бросил гранату прямо в открытый люк. Произошел мгновенный взрыв, у команды танка даже не было шанса выбраться живыми. Осталось лишь три вражеских машины. — 112, 115, на площадь. Возьмём его месте, — в ярости отдавал приказ Ягер. Т-34 проехал прямо сквозь дом и, к своему ужасу, наткнулся лицом к лицу на пантеру, уже поджидающую их. Казалось, что прицел длился вечно… И вот, танк 113 полыхает адским пламенем, казалось, что демоны воют, упиваясь человеческими страданиями и свежей кровью. Танк Ягера уже почти выехал на на площадь, как раздался голос штандертенфюрера. — Танк, стоп! 115, приготовиться к стрельбе, — не успел договорить Клаус, как в корпус пантеры прилетел снаряд. — Пантера 112 захвачена, стреляй! — отдал приказ штандертенфюрер. — Я не могу стрелять, в том танке мои товарищи, — ответил подчинённый. — Твои товарищи мертвы, а в танке 112 враг. И сейчас он нас размажет! — солдат вышел из танка по приказу Клауса, оставив его одного управлять пантерой. Два танка столкнулись лицом к лицу. Ягер наполовину вылез из танка и, сняв перчатку с собственной руки, бросил её на землю. Дуэль! Танки стояли по разные стороны моста, готовясь к схватке. — Я не стану убивать тебя, Николай, но я возьму твою башню! — прорычал немец, выпуская снаряд точно в цель, — я возьму твой щит, — как бы не пытался увернуться танк, но осколочный прилетел, как Ягер и планировал. — И, наконец, я возьму твои гусеницы, — снаряд прилетел, сорвав их с Т-34, однако ответный снаряд не заставил себя ждать. Он оглушил Клауса, а в следующее мгновение произошло столкновение. Пантера стояла на краю моста, балансируя между жизнью и смертью. Штандертенфюр со сломанной ногой кое-как выполз из танка, издавая глухие стоны боли. Все его лицо было в крови, но ему было не до того. Ивушкин вылез из своего Т-34 и направил на него пистолет. Ягер уже не успел бы достать свой револьвер, поэтому он лишь дьявольски улыбнулся, призывая русского к действию, и сказал: «Стреляй!». Но Ивушкин не смог этого сделать. Штандертенфюрер достойный враг, таких не убивают. Разнесся раскатистый смех немца в вперемешку с гортанными хрипами. — Слабак! — прошипел Ягер, корчась от боли. Из Т-34 вылез Демьян*. — Что ты сделал с Полиной, отвечай, фриц! — начал орать он. В ответ немец лишь ухмыльнулся. Клаус понял только имя переводчицы, но интуитивно догадался о смысле вопроса. — Он подставил её. Она никакая не предательница! — закричал Демьян, смотря Ивушкину в глаза, — мы собственноручно отдали её в лапы к этому зверю! — Ягер улыбнулся, поняв, что рыжий парень раскусил его план да только поздно. Здесь немец одержал безоговорочную победу. — Стреляй, — прошипел Клаус. Он будто приказывал выпустить свинцовую пулю себе в голову, признавая свое поражение, и готов был гордо принять смерть. Боль становилась все нестерпимей… Волчок, поспешно достав свой пистолет, выстрелил в штандертенфюрера, но из-за сломанного пальца выстрел был неточным и поразил не сердце, как планировал Демьян, а плечо. Жгучая боль сковала немца, но у него не было сил кричать, с его губ сорвался лишь глухой стон боли. Казалось, что жизнь покидала его тело. Он проваливался в беспамятство, глаза окутывала тьма. Последним, что он помнил, была адская боль, поражавшая все его тело. Глаза Ягера закрылись, он так и не дождался спасительной пули. К своему ужасу, русский экипаж услышал, что приближается немецкое подкрепление и, чтобы спастись им нужно было немедленно уезжать. Поэтому Демьян, буквально оттащив Ивушкина от немца, прокричал: «Быстрее, фрицы наступают!». Они поспешно залезли в танк. — Гони, Степа, гони, — отдал приказ Ивушкин и они уехали навстречу Родине. Как же сладка была победа, но у Коли она была с горечью, ведь его мучила совесть. Не по-нашему это, не по-нашему…