Asche und Stahl

Вечерело. Мгла медленно окутывала землю, выжигая последние слабые лучи солнца, а это значило, что ей пора. Она должна идти к штандертенфюреру. Сегодня девушка почему-то чувствовала себя в некой опасности, что-то давало ей понять, что сегодняшняя ночь для неё будет ох как не проста. Но с чего бы это? Ведь Ягер сейчас лежит без сознания. В беспамятстве он совершенно не опасен. Но какое-то предчувствие кололо её изнутри. Собравшись к восьми, Полина направилась в кабинет штандертенфюрера. Её сердце неприятно ёкало, предчувствия опасность. Холодок пробежал по её спине. А может это всё мрачный коридор лагерного управления? Может козни с женским сердцем — его проделки. Вдруг именно он сжимает ей грудь стальной хваткой страха. Полина уверяла себя, что это лишь дурное предчувствие, но так ли это было? Вот словно беда медленно подкрадывалась к ней со спины. Незаметно, но ощутимо… Зайдя в кабинет Ягера, девушка обомлела, ей показалось, что её тело вмиг похолодело, а сердце пропустило пару ударов. Он сидел за своим рабочим местом, разбирая бумаги. Как быстро Ягер пришёл в себя! Она была ещё не готова столкнуться со взглядом его холодных глаз, выжигающих душу металлическим блеском. Однако у неё не было пути отступления, поэтому она прошла вглубь кабинета, гордо вскинув подбородок. Этим она пыталась придать себе хоть толику уверенности. — Здравствуйте, штандертенфюрер. Вы уже поправились? Признаться, это для меня небольшая неожиданность, — мягко улыбнувшись, сказала Ленская. Что-то в лице Ягера выдавало его неблагоприятный для неё настрой. — А, фройляйн Паулина, проходи, проходи. Я ждал тебя, — несмотря на то, что на лице Ягера красовалась улыбка, его глаза выражали чудовищную холодность, — чему же ты удивлена, милая фройляйн. Не ожидала увидеть меня живым? — Нет, что Вы, просто у Вас такие серьёзные травмы, я не думала, что Вы сможете так быстро встать на ноги. Позавчера вы чуть не умерли. Доктор Берг еле успел Вас спасти и … — Тем не менее я выкарабкался. Присаживайся, чего же ты стоишь? — Полина села на предложенное место, не отрывая взволнованного взгляда от Ягера. И, немного помявшись, она все же спросила, — штандертенфюрер, не сочтите за дерзость, могу ли я поинтересоваться, кто в Вас выстрелил? — она разговаривала с ним, словно была светской барышней из прошлого века. Многие нацистские начальники оценили бы подобное отношение, и Полина это прекрасно знала, но Ягеру резал ухо подобный лицемерный тон. — Знаешь, я думаю, обращения на «Вы» в разговоре со мной вполне достаточно. Ни к чему это криводушие и лукавство, — девушка как-то странно взглянула на штандертенфюрера. Любой немецкий начальник готов был продать душу, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, но не Ягер.  — Кто в меня выстрелил? Хах, — усмехнулся мужчина, — твой рыжий дружок. Это была своеобразная месть за тебя, знаешь ли. — в его взгляде читалась холодная насмешка. Впрочем, Полине это не показалось чем-то удивительным, учитывая, какое грандиозное поражение он потерпел, но вот его слова… Демьян? — Этого не может быть, штандертенфюрер, он считает меня Вашей любовницей, — в этот момент девушка не смогла сдержать лёгкого укоризненного взгляда в сторону мужчины. Что его крайне позабавило. — Когда он стрелял, то кричал твоё имя, фройляйн. Тот парень крайне глуп, я полагаю, раз сумел так быстро потерять голову. Впрочем, меня интересует вовсе не это. Расскажи-ка лучше мне все по порядку. Что было, когда ты только познакомились с экипажем, о чем говорили. Я хочу знать все подробности. Особенно меня интересует, где они взяли снаряды и где ты была, когда Ярцева крала карту… — «Так это допрос!» — подумала девушка, но, взяв себя в руки, все же ответила. — Ну, эм… Я не покидала Вашего кабинета. Только… На балкон выходила. Однако, думаю, Тилике точно видел меня там, — откровенно врала девушка. И это сработало! Ягера подкупило то, что она ссылалась на его людей. Однако, если он все же спросит подчинённого о ней, она всегда может сослаться на то, что тот просто не заметил её, — когда мы только познакомились, они рассказывали мне о танке, который чинили и даже показали его. Потом мы говорили о жизни до войны, о Родине, — слово «Родина» в устах девушки звучало подобно проклятию, что не переставало удивлять Ягера. Никогда он не слышал, чтобы о тех местах, где ты родился, хоть кто-нибудь говорил с подобной интонацией. Штандертенфюрер вспомнил, как в первый раз увидел её. Тогда он предложил ей сотрудничество, думая, что она, как и остальные русские, будет самозабвенно бить себя в грудь и кричать о любви и преданности к своей Родине. Впрочем, она и вправду кричала, вот только слова её были совершенно иными, не такими, как он ожидал. — «Я не лягу костьми за Сталина! За этого тирана!» — вспоминал мужчина. В его голове промелькнул этот момент, словно он произошел каких-то пару жалких секунд назад. Эта русская была какой-то другой. В её глазах он не видел отчаяние из-за того, что она работает на врагов, не видел раскаяния, какое было у Ярцевой. А глаза Ивушкина? В них ведь тоже читалась боль от столь низкого падения. Глаза девушки же выражали что-то другое, но штандертенфюрер ещё не смог понять, что именно. Впрочем, мало ли, какие причины заставили её так невзлюбить Родину. Этим можно поинтересоваться и позже. Сейчас для Ягера больший интерес вызвало то, откуда Ивушкин взял снаряды. — Продолжай… — вкрадчиво сказал Клаус. — В тот день мы говорили лишь о довоенном времени и Союзе. А на следующий день беседовали о книгах, они планировали побег… — Они что-нибудь говорили о снарядах? — нетерпеливо задал вопрос штандертенфюрер, немного выйдя из себя. Девушка подняла свои зелёные колдовские глаза на Ягера, тот проскользил взглядом от ее глаз, до шеи. У неё такие красивые ключицы… Подумав об этом, он облизнул свои губы. Ох как не вовремя в нем заснул штандертенфюрер и проснулся мужчина. Однако на его лице не проскочила ни одна лишняя эмоция. — В том то и дело, штандертенфюрер, что они вообще не говорили о снарядах. Экипаж готовил побег, знал о минах… Но я даже вообразить не могу, откуда они могли взять снаряды. Может их украли? — Это исключено, фройляйн, все боеприпасы находятся под строгим наблюдением. Тем более за экипажем тоже внимательно следили. Они даже при всем желании никак не смогли бы ничего подобного провернуть. — Знаете, у меня есть ещё одна догадка, но мне она кажется неким бредом, — мужчина внимательно на неё посмотрел, вчитываясь в выражение лица, распознавая эмоции, что плескались у неё в глазах. А она, пару секунд поколебавшись, сказала, — насколько я знаю, в танке ведь были мёртвые солдаты. Целый экипаж! Так вот, перед тем, как дать очищать русским танк от трупов, его проверили? — Не думаю, что мои подчинённые столь глупы, чтобы не проверить танк, пригнанный с Восточного фронта, — ответил Ягер, однако на его лице отразилось дичайшее сомнение, ведь это дело он поручил солдатам-новобранцам. — Но Вы в этом сомневаетесь, штандертенфюрер. Я же вижу, —вкрадчиво сказала Полина, слегка прищурившись. Его несколько будоражил её голос. Такой нежный, девичий и с легкой хрипотцой… — «Черт возьми, да что происходит?!» — думал Клаус, злясь на самого себя. Сегодня он вообще сам не свой. Днем, пока он спал, ему снился сон, что ему было вообще не свойственно. В нем он повалил на кровать русскую фройляйн, мужчина ещё помнил, как целовал её шею, ложбинку между ключиц, спускаясь ниже, как та в порыве страсти сорвала с него рубашку, как его руки блуждали по её жарком телу. Во сне с губ девушки слетали такие сладкие стоны… Однако в ответ на слова Ленской Ягер лишь промолчал и быстро подорвался со своего места. Ловко опираясь на костыли, он дошёл до шкафа, в котором у него по обыкновению хранилось спиртное и, достав из него бутылку, по-видимому, дорогого коньяка и два стакана, он обернулся к девушке. — Фройляйн, не составите мне компанию? — спросил Клаус, он с интересом ждал реакции девушки. — Конечно, штандертенфюр. Я с удовольствием, — с лёгким удивлением ответила Ленская, радуясь, что Ягер сменил свое настроение. Если бы ей год назад кто-нибудь сказал, что она станет собутыльницей штандертенфюра, девушка рассмеялась бы этому глупцу в лицо. Однако сейчас это происходит наяву… Клаус разлил по стаканам золотистый напиток, что оставлял во рту горькое послевкусие. У него даже нашлось яблоко! А это все-таки было неплохой закуской к коньяку. — Скажи мне, фройляйн Паулина, отчего ты так не любишь свою Родину? — с интересом спросил Ягер, разрезая фрукт острым ножом. Девушка лишь подняла на него удивлённый взгляд. Но, помедлив с ответом пару секунд, все же сказала, — с чего Вы взяли, штандертенфюрер? — Брось, у тебя не получится меня обмануть, — ответил мужчина, — я же это вижу… Ты не похожа на других русских. Все они рьяно кричат о своей любви и преданности к Родине, что, кстати сказать, крайне бесполезно в их положении. Но я помню, как пришёл в камеру, где сидела ты и предложил сотрудничество, ожидая пламенного отказа, подкрепленного проклятьями. Но ты согласилась, сказав, что не погибнешь за Сталина. Это ведь не просто как. Ты еще говорила, что он отнял у тебя нечто дорогое… — припомнил мужчина. Девушка залпом выпила крепкий напиток, и с горечью посмотрела на Ягера. В её глазах плескалось столько боли! — Видите ли, штандертенфюрер, мои родители… Они были привилегированным классом, дворянами, ещё при царе, а в 1917 году в России началась революция. Столкнулись две армии — красная и белая. Красная боролась за торжество коммунизма, а белые хотели оставить все, как было. Мой отец… Он боролся на стороне белых, но коммунисты одержали победу. Расстреляв все царскую семью, к власти пришёл Ленин. Сформировался Союз. Отцу и матери пришлось скрываться. А в 1920 родилась я. У моей семьи было достаточно денег, чтобы вести довольно безбедное существование. Но охота за моими родителями велась ещё очень и очень долго… — по щекам девушки катились крупные слезы, но она говорила, словно не замечая их, — отец никогда не спал спокойно, всегда боялся, что нас найдут, боялся за меня! Он часто просыпался ночью в холодном поту, прислушиваясь к шорохам за окном. Отец ожидал смерти годами! И вот, когда мне только исполнилось шестнадцать, к нам в дом постучали сотрудники НКВД… — Но ведь к тому моменту, как тебе исполнилось шестнадцать, у власти уже несколько лет был этот ваш Сталин, насколько мне известно, — сказал мужчина, делая глоток золотистого напитка. — Да, это так. Только вот Сталин гораздо сильнее одержим идеей коммунизма, нежели Ленин. И он продолжает строить его на крови. О эти ужасные кровавые репрессии! Сколько людей от них погибло, причём для них, для репрессоров, не имеет значения — виновен ты, или нет. Если попался, то тебя ждёт мучительный допрос и смерть путём расстрела. А их дети, дети врагов народа, отправлялись в детдома, где их били, унижали и оскорбляли. Все эти ребята считались потенциальными особо опасными преступниками! Просто представьте, штандертенфюрер, малышу нет и пяти лет, а он уже враг и опасный преступник! Нас коротко стригли, мы действительно выглядели как тюремные заключённые. На улице в нас часто тыкали пальцами и кричали: «Смотрите, враги пошли, враги!» Чтобы выйти оттуда и не потерять в себе человека, нужно иметь огромнейшую силу воли. С таких учреждений дети выходят невероятно озлобленными на мир и … — повисла некая пауза, но, немного успокоившись, девушка все же продолжила, — когда моих родителей схватили, я была у своего дедушки. Там и прожила ещё несколько месяцев, мы скрывались, но они нашли меня. Когда сотрудники НКВД ввалились в дом, мой дедушка рьяно пытался меня защитить, не подпускал ко мне тех людей. Поэтому его убили на месте. О, этот чудовищный выстрел! Он снова и снова звучит в моей голове! Помню, как дедушка упал навзничь, а из его головы текла темная густая кровь, много крови, что медленно растекалась по полу. Он больше не встал… Вы даже вообразить не можете, каково это, когда тебя волокут, тащат словно непослушного котёнка, ты кричишь и вырываешься, плачешь навзрыд, но это совершенно бесполезно… Меня тогда отвезли в детприемник, где я просидела ещё две недели, а потом отправили в детский дом под Москвой. Это такое ужасное место! Нас били, унижали и оскорбляли, а за любую шалость наказывали крайне жестоко. Я до сих пор помню, как один парень разбил окно на первом этаже рядом со столовой. Уж не знаю специально или нет, но я видела, как его били головой об стену в наказание! Та картина словно стоит сейчас у меня перед глазами. Старые садистичные воспиталки ненавидели меня, ведь я часто с ними оговаривалась. У меня даже остался шрам на плече после очередного наказания за мой длинный язык. Они всегда кричали, что наши родители мерзки, — продолжала свой несколько несвязный монолог Полина. Клаус молча слушал и даже не пытался вставить свое слово.  — Через полтора года я вышла оттуда и мне показалось, будто я выбралась из геенны огненной, из самого ада! Относительная свобода окрыляла меня, опьянила… В моем распоряжении была своя комнатка, пусть даже и в коммуналке, мои книги и некий заработок. Я работала швеёй. Моя жизнь пошла в гору, утратила серые краски, но через два года грянула война и моя только начавшаяся жизнь снова рухнула. Мужчины уходили на фронт, а мы, женщины, оставались в тылу и работали на заводах и я не была исключением, целый год отработав на предприятии, где шили необходимые солдатам вещи, могла бы и больше, конечно, но по стране прошлась волна репрессий. Расстреливали детей врагов народа, чьи фамилии были печально известны предательством Родины. Я боялась, что и меня постигнет та же участь, поэтому и ушла на фронт. Да, все, что у меня осталось — жизнь и логичнее было бы остаться в тылу, но я ушла… Ведь на поле боя мои шансы выжить были пятьдесят на пятьдесят, а среди гражданского населения неумолимо клонилась к нулю. В марте этого года нас окружили, мы отстреливались как могли, но наше поражение было лишь вопросом времени, ведь силы были не равны. В тот же день меня и ещё пару выживших взяли в плен. Десять дней нас везли на поезде, никто не знал, где будет конечная остановка и это вселяло тревогу и животный ужас в сердца. Двадцать пятого марта состав остановился здесь, высадив людей на перроне. Отделив мужчин и женщин с детьми друг от друга, солдаты развели нас в разных направлениях. Некоторых увели, а тех, кто остался отправили в подвалы к Рогге. Я помню его взгляд, не выражавший совершенно ничего! Пустоту! Однако евреи его манили куда больше, чем какая-то захудалая русская. Поэтому у меня нет особых травм. Ну, а дальше Вы сами помните, — сказала девушка и закончила свой монолог. Слезы все ещё катились по её лицу, штандертенфюрер, сам того не желая, открыл самый нежный и истерзанный уголок души Ленской. — Выпей, — разорвал тишину звуками своего голоса Клаус. Полина осушила стакан, предложенный мужчиной, хоть и была уже изрядно пьяна. — А какой была Ваша жизнь до войны, задала вопрос девушка. Мужчина посмотрел на неё с неким удивлением, Ягер попросту не ожидал подобного вопроса, но, немного помедлив, все же ответил, — в моей жизни война была всегда. «Ты солдат, у тебя не должно быть эмоций» — с детства я слышал эту фразу и, конечно, пытался ей соответствовать. В 1915 году отца призвали на фронт. Мне тогда было только четыре года, я лишь смутно помню отрывки тех лет, но момент, когда он вернулся, не забуду никогда! Отец был одним из немногих, что вернулся с той войны в 1918. Помню, мне было семь, когда дверь распахнулась и он вошел. Отец улыбался, но его глаза с того момента и до самой смерти выражали лишь холодность и скорбь. Мать бросилась к нему на шею тогда, а я стоял и не мог понять, кто это. Вроде бы было понятно, что это мой отец, но что-то в нем бесповоротно изменилось раз и навсегда. Впрочем, это неудивительно, ведь война меняет людей. Он воспитывал меня, словно знал, что грянет вторая Мировая, но о ужасах первой он говорил крайне редко и неохотно, лишь когда отец выпивал, можно было узнать хоть что-нибудь о тех временах. Помню, как на Рождество он выпил лишнего. Именно тогда я впервые узнал о подробностях его пребывания на фронте. Папа рассказал мне, как сидел со своим другом в окопе, казалось, ничего не предвещало беды, все было тихо и спокойно, как вдруг неожиданно по окопам пустили хлор. Отец и Эрнст, его друг, вовремя успели надеть противогазы, но у последнего он оказался неисправным. Бедняга умер только к утру. Его мучения были чудовищными — он разодрал себе все горло, пытаясь сделать хоть один ничтожный глоток воздуха. Моя мать же видела во мне не только солдата, она была единственной, кто действительно любил меня. До прихода фюрера в моей стране царила нищета и безработица. Было много тех, кто голодали. Благо, эта участь обошла стороной нашу семью… Помню, мама всегда спешила в пекарню, чтобы купить хлеба, ведь его очень быстро разбирали, спешила для меня! А когда я уходил на фронт в тридцать девятом, она плакала и умоляла меня не идти, сбежать. Однако я ушёл, ведь меня всю жизнь растили солдатом, у меня долг перед Родиной! Это был последний раз, когда я видел её. Мамы не стало в сорок первом, русские разбомбили дом, где она находилась. Та бомбардировка принесла не много ущерба для Берлина, но у меня она забрала самое ценное… — закончил свой краткий монолог штандертенфюрер. За своим печальным разговором Ягер с Полиной и не заметили, как выпили целую бутылку коньяка, закусывая одним лишь яблоком. Пьяны они были, конечно, изрядно…