Asche und Stahl

В последнем месяце весны земля оживает, все цветёт буйным цветом. Уходят мрачные пейзажи зимы и ранней весны, на деревьях распускаются листочки, начинает цвести сирень. Её запах наполняет воздух сладостным ароматом, что ненавязчиво дурманит человека. Поля с пока ещё невысокой травой завораживают буйством зелёных красок. Кажется, что вот она — жизнь! Но эта красота пропадает, как только ты попадаешь на территорию лагеря. Ворота, что напоминали врата ада, они словно были чёткой границей между жизнью и смертью. В самом лагере деревья летом и зимой стояли полностью нагими, травы здесь тоже не было. Совсем. Голая, словно могильная земля была повсюду, заменяя любую зелень. Почему же здесь не росла ни трава, ни листья на деревьях? Ответ прост — заключённые попросту съедали их. Во всех концентрационных лагерях царил страшный голод, невольников обычно кормили чем попало. Нет, конечно, были и те, кто питался вполне сносно, учитывая обстоятельства, в которых они оказались, однако полного лагерного рациона и посылок Красного Креста были лишены советские узники, евреи и цыгане — вот для них концлагеря и стали фабриками смерти. Эти несчастные съедали листья с деревьев, чтобы хоть немного ослабить дичайшее чувство голода, что одолевало их. Но ужас этого места не заканчивался на отсутствии пищи, нет. Чудовищные пытки и избиения. Сколько людей от них погибло! Были, ведь были люди, кому человеческие страдания приносили некое сладостное упоение и восторг… Мрачные подвалы Рогге наполнились истошными криками страдания и боли. Конечно, ведь в лагерь привезли новых, ещё не замученных евреев, что были столь ненавистны старому садисту-упырю. Они для Рогге были чем-то вроде игрушек, над которыми можно издеваться, бить, жечь, но они, к сожалению, очень быстро ломаются. Он не видел, не хотел и не мог видеть в широко распахнутых от страха глазах, которые буквально умоляли перестать, умоляли пощады, глаз человеческих. Самое страшное начинается, когда люди перестают видеть в друг друге людей. Евреи для него были чем-то вроде скота на убой. Этот садюга был подобно бесовскому змею василиску, что обитал в этих подвалах, постепенно, крайне медленно отбирая у людей жизнь, что делало их смерть невероятно жестокой и мучительной. Просто представьте на секунду, каково это — умирать несколько дней от страшных ран и повреждений после пыток и избиения, или мучительно угасать от заражения крови, ведь о санитарии здесь никто и не думал. — Нет, пожалуйста! Вот, возьмите, возьмите кольцо! Оно очень дорогое! Только перестаньте, прошу вас! — молила несчастная еврейка, но её слова ничего не значили для Рогге, а вот кольцо имело цену. Это был огромный перстень из белого золота, который украшал маняще сияющий сапфир. Садист дьявольски улыбнулся, беря в руки ювелирное произведение искусства, он очень любил, когда к нему приводили людей, ещё не прошедших осмотр. Да, их вещи забрали на перроне, но многие ведь надевали драгоценности на себя. Рогге отбирал их, присваивая себе, отдавая лагерному управлению лишь дешёвые безделушки. Садист забрал кольцо у еврейки, вот только женщину это не спасло. Он неистово избивал ее стеком, бил по спине, ногам, рукам, груди, избегая жизненно важных органов, ведь если она умрёт быстро, то все мероприятие утратит свое чудовищное веселье. Рогге рьяно измывался над ней, остановившись лишь тогда, когда несчастная перестала подавать признаки жизни. Его глаза налились кровью, они горели! О да, он был подобен самому дьяволу, что пытал грешников в аду. Вот только… Единственным грехом этих людей было то, что они рождены евреями. Рогге являлся страшным человеком. Он убивал бездушно, бесчеловечно. На его лице вообще не отображалось эмоций, кроме ликования в момент убийства! Садист упивался человеческими страданиями. Та еврейка, которую он так жестоко избивал не умерла, нет. Это было бы слишком просто. Веселье только начинается! Она лишь потеряла сознание, но завтра садюга продолжит издеваться над ней. Несчастная… Но у Рогге была ещё одна крайне жестокая забава — он любил отправлять заключённых к доктору Бергу, чтобы тот вылечил его жертв. А после их выздоровления он снова измывался над ними с новой силой. Рогге запрещал рассказывать заключённым, что это он избивал их и те всегда отвечали, что над ними издевались жандармы. Это утро было крайне пасмурным, казалось, что вот-вот разразится ливень. Тяжёлые чёрные тучи медленно скользили по небу. Такая погода гораздо больше подходила для подобного места, нежели солнце и птицы, заливающиеся прекрасными трелями. Форточка в кабинете штандертенфюрера была настежь открыта, поэтому в комнату проникал прохладный воздух. Клаус поежился от холода и открыл глаза. Выпитый вчера алкоголь давал о себе знать и он мученически жмурился, реагируя на яркий свет. И только через пару секунд до него дошло, что на его груди лежит девушка, уткнувшись носом к нему в шею. Её дыхание было ровным, а грудь плавно вздымалась, вторя вдохам. Непослушные волосы разметались в разные стороны, выбившись из причёски. Полина… Ягер не помнил, как они дошли до кровати вчера. Последним его воспоминанием были их печальные откровения. Клаус опустил взгляд на собственное тело. Он был в одежде, что не могло не радовать, ведь это значит, что все ограничилось лишь совместным сном. Ягер легонько откинул Паулину на подушки. Теперь он мог на неё посмотреть. Разметавшиеся волосы, бледная кожа с легкой голубизной просвечивающихся венок, тонкие черты лица, изящные руки. Да, эта девушка была красива, но не смазливой красотой. В её внешности было что-то завораживающее, колдовское… Чёрное длинное платье сползло, оголяя хрупкие плечи. Бросив взгляд на них, Ягер заметил на правом плече девушки белый шрам от грубо зашитой раны. Клаус дотронулся до него лёгким прикосновением подушечек пальцев. Такая тонкая и нежная кожа… Девушка, ещё не проснувшись, снова приникла к груди Ягера, обнимая его, и вздохнула в полудреме, но Клаус все же решил её разбудить, ведь скоро должен прийти доктор Берг, чтобы перевязать рану, а если он увидит данную картину, то это может угрожать карьере Ягера. Штандертенфюрер удержал свою должность после побега Ивушкина только благодаря тому, что был асом танкового дела, но если в Берлин поступит донос о его отношениях с русской, то на этот раз все может кончиться гораздо печальней. — Фройляйн Паулина, — позвал девушку Ягер, легонько толкая в плечо, — просыпайся. Девушка, неохотно открыв глаза, не сразу поняла, где находится, но осознав, что лежит на мужской груди, подскочила, словно ошпаренная. — Штандертенфюрер?! — удивлённо спросила девушка, быстро натягивая платье обратно на плечи, с ужасом понимая, что они были оголены. — О, не переживай, милая фройляйн, ничего не было, — сказал Ягер и погладил Полину по коленке, лукаво улыбаясь. Клаус просто не смог удержаться: девушка выглядела до смешного взволнованной. — Штандертенфюрер, неужто Вы издеваетесь надо мной, а? — ответила Полина, хитро прищурившись, она поняла, что тот смеётся над ней. — Ни в коем случае, фройляйн, — ответил мужчина, встав с постели. Что-то в чувствах Ленской изменилось, она больше не чувствовала перед ним страха. Вчера он рассказал о себе достаточно, чтобы девушка начала видеть в нём не только холодного штандертенфюрера, но и человека, который тоже любил, смеялся, грустил, который тоже кого-то потерял. Ягер — не машина для убийства, он солдат. Полина невольно припомнила Рогге. Вот оно — чудовище в человечьем обличии, что терзает невинных, принося им адские мучения! Девушка до сих пор помнила крики несчастных евреев, что молили о пощаде, однако их мольбы, естественно, не были услышаны им. Он измывался над ними нещадно, бесчеловечно. Ягер же не издевался над ними, ведь его интересовал непосредственно бой. Он много времени проводил на полигоне, обучая своих курсантов мастерству. Однако Полина ни разу не видела его, дающим указания жестоким капо, что ради своей жизни готовы были пожертвовать сотнями чужих, также не видела, чтобы Клаус избивал узников. — Штандертенфюрер, скажите, а почему Вы не трогаете заключённых, как это делает Рогге, — задала вопрос девушка. — Видишь ли, измываться над человеком, что заведомо гораздо слабее ниже моего достоинства. Одно дело, когда ты убиваешь кого-то, столкнувшись с ним на поле боя в схватке, а другое, когда лишаешь жизни того, кто даже в глаза тебе посмотреть не сможет. Я солдат, фройляйн Паулина, а не животное, и не бросаюсь на кровь. Мне не интересно, кем ты родился и кем работал, но меня интересует, как это можно использовать во благо моей Родины. Нет, конечно, я далеко не святой и за мной есть грех, ведь я использую их слабость в своих целях, как это было с Ивушкиным, к примеру, использую слабость моральную. Он ведь пошел на предательство Родины только из-за жалости к Ярцевой. Однако мне не приносит удовольствие, когда кто-то молит меня о пощаде и кидается в ноги. Не поверишь, но у, как вы говорите «фрицев», тоже есть некие принципы. В допросах я отдал бразды правления Рогге, присутствуя лишь на особо важных, ведь у меня есть дела поважнее, чем бегать за каждым евреем по всему лагерю. Я лично допрашивал Ивушкина, также пришёл в подвалы, когда он прислал мальчишку, сказав, что к нам попала русская снайперша, которая, как позже оказалось, ещё и знает немецкий, — сказал мужчина, посмотрев девушке в самую душу, — но не участвую в каждом… — Ягера прервал стук в дверь. Скорее всего, пришёл доктор Берг. — Проходите, — сказал мужчина. Клаус оказался прав, то был врач. Полина, только услышав стук в дверь, уселась за стол перед стопкой каких-то документов. Она украдкой смотрела, как штандертенфюрер снимает свою рубашку, оголяя торс перед доктором. Стыдно признать, но её влекло к этому мужчине. Что-то в нем было такое, что заставляло женское начало Полины проснуться. Глаза… Какие у него были глаза! Именно этот взгляд в ней что-то поломал. Или их разговор, в котором оголились души? А может тот поцелуй у ангара? Она все ещё помнила его горячее дыхание, его руки, медленно скользящие вверх по её ноге… Полина наблюдала, как доктор Берг разматывал бинты на теле штандертенфюра. Мелкие царапины уже почти зажили, но пулевое ранение — это не пустяк и пары дней не хватит для его заживления. Синяк из из сине-фиолетового стал желто-коричневым и уже не так сильно выделялся на светлой коже Ягера. Девушка скользнула оценивающим взглядом на широкие плечи штандертенфюрера… — Паулина, Вы меня слышите? — голос врача вывел её из раздумья. — Что? — отозвалась Ленская. — Вечером зайдите ко мне в кабинет за бинтами, я не смогу прийти, а повязку нужно сменить через 12 часов, — повторил Берг. — Конечно, — ответила девушка. Доктор Берг не мог посетить штандертенфюрера вечером, потому что Рогге направил к нему десяток евреев избитых «жандармами». Через час уже должен был начаться приём. Как же он устал, боже, как же он устал! Каждый день одно и тоже — избитые евреи. Нет, Иоганн Берг не был садистичным стервятником, ему было действительно жаль тех людей, что к нему присылали. Он даже давал им обезболивающее, а это, конечно же, было строго запрещено уставом лагеря. Но это сильно утяжеляло его жизнь. И заключённые, и солдаты, и даже начальники лагеря. В его кабинет постоянно стучали почти до смерти избитые люди. Евреи в основном, солдаты заходили не так часто. — «Ох уж эти жандармы, от них ни минуты покоя!» — с раздражением думал врач, даже не подозревая, что люди выходят избитыми именно из подвалов Рогге, их не били на момент поимки. Жандармы здесь не при чем… К вечеру доктор Берг уже успел принять целых десять человек! Некоторым даже пришлось зашивать раны, поэтому осмотр сильно затянулся. Последней к нему в очереди была еврейка, избитая до такой степени, что её лицо превратилось в кровавое месиво, руки и ноги, впрочем, выглядели не лучше. Да, да, дорогой читатель, это была та самая женщина, что предлагала обменять дорогой перстень на свою жизнь. Она не умерла, но была в плачевном состоянии, её Рогге избил с особым пристрастием. Самое интересное — он бил так, что все кости остались целыми, но это нисколько не уменьшало мучений. Полина шла по длинному коридору, ведущему в кабинет доктора Берга. Метрах в двадцати от двери девушка увидела женщину, которая шатаясь и хромая, еле передвигаясь на ногах, заходила в кабинет к врачу. — Черт, придется ждать, — подумала Ленская, сев табуретку, что стояла в углу. Еврейка, зайдя в кабинет, сразу опустила глаза, стараясь не смотреть на немца. Она знала правило — им нельзя смотреть в глаза. У несчастной по лицу катились слезы, она не в силах была их остановить, не в силах натянуть маску безразличия. — Проходите, не жмитесь у двери, — мягко сказал врач. Женщина присела на кушетку для осмотра, что стояла рядом с доктором. Она продолжала смотреть в пол, не смея поднять свой взгляд на врача. — Почему вы прячете глаза? — не понимающие задал вопрос Берг. — Но ведь нам, заключённым, нельзя смотреть немцам в глаза, — дрожащим голосом ответила женщина. — Здесь мы не немец и еврейка, а врач и пациент. Я давал клятву Гиппократа и обязан Вам помочь. Вы можете не бояться меня… Полина решила быстренько заскочить за бинтами к доктору Бергу, ведь Ягер ждёт. Она решила, что не сильно побеспокоит ту женщину минутным появлением в кабинете. За Ленской тихо скрипнула дверь, но по-видимому, ни врач, ни несчастная не услышали этого. Дверь закрывала ширма, поэтому её не было видно. Она хотела извиниться за свой визит, что был крайне не вовремя, взять бинты и удалиться, но услышав голос женщины она почему-то остановилась. — Вы так добры ко мне! А я думала, что все немцы люто ненавидят нас, желая истязать, как тот изверг в подвалах, — дрожащим голосом пролепетала еврейка, глотая слёзы. — Что? — задал вопрос изумленный врач. Женщина в ужасе закрыла рот рукой, а Берг с подозрением посмотрел на неё, — что за изверг? Не бойтесь, вы можете рассказать мне все. Слова, произнесенные в этом кабинете, останутся здесь. — Тот седой человек в чёрной форме, что допрашивает в подвалах. Это он избил меня! И тех людей, что были до меня тоже! Он говорит, чтобы мы отвечали, будто это сделали жандармы, но это были не жандармы. Нет, нет… Не жандармы, — истерически повторяла слова несчастная еврейка, — я отдала ему перстень в надежде, что он, взяв плату, перестанет изтезать меня, но он продолжил, забрав его. То кольцо принадлежало моей матери раньше, но она отдала его мне, когда я бежала из Германии. Она осталась там, так и не успев покинуть Берлина. Мама стала пленницей Бухенвальда, — сейчас женщина просто-напросто разрыдалась, но все-таки продолжила, — у этого перстня длинная история. Мой пра пра пра пра пра дедушка был ювелиром. Однажды он по уши влюбился и захотел сделать ту девушку своей женой. Но не хотел делать предложение любимой обычным кольцом, решив сделать нечто особенное. И он сделал… Перстень из утонченного белого золота, что символизировал его чистую любовь. Кольцо украшал крупный сапфир, что был идентичен с цветом глаз его любимой. Однажды он надел его ей на палец, навсегда сделав своей. Через пару лет у них родилась дочь, они до безумия любили друг друга, но прожили вместе недолго. Когда девочке было лишь семь, её мама заболела чахоткой, сейчас это называют туберкулёзом. Она медленно увядала в больнице, ведь дома была её дочь, которую женщина так боялась заразить смертельной болезнью. Но когда несчастная почувствовала скорую кончину, она написала письмо мужу, прося его прийти к ней с дочерью. Мать девочки отдала перстень, сказав, что теперь он по праву принадлежит ей, а к утру её не стало. Мужчина не женился впредь, бросив все силы на воспитание дочери, что так походила на его любимую… Девочка выросла и отдала перстень своей дочери, так он и предавался в нашей семье от матери к ребёнку, став символом вечной и чистой любви. Но теперь его окропила кровь! Война убила и любовь, и жизнь! — рассказывала историю еврейка, давясь слезами. Доктор Берг слушал, затая дыхание. Ему было жаль эту женщину, но это было не единственное чувство, что клокотало в нем. Рогге мерзкий, презренный падальщик, стервятник! Врача переполняла ненависть к безумному садисту. Они и не знали, что у этой истории есть и ещё один свидетель. Полина… Она все слышала. Ленская хлопнула дверью, как будто зашла только что и громко сказала: «Доктор Берг, вы здесь?» — Да, да, проходите, вот ваш бинт, — Полина поспешно вышла из кабинета, бросив мимолетный взгляд на несчастную женщину. Как жаль, что она ничем не может ей помочь…