Asche und Stahl

Ленская шла по мрачным и холодным коридорам лагерного управления, ей казалось, будто её сердце хочет покинуть грудную клетку: уж очень сильно оно колотилось, не желая биться в нормальном ритме. Повсюду «красовались» красные нацистские флаги с чёрной свастикой в середине. Да, они добавляли красок бесцветным коридорам, но неумолимо забирали то неуловимое, что есть в любом помещении, где находятся люди — душу. Здесь царила атмосфера бесчеловечности, холодности и безразличия. Она заполняла все вокруг, душá любые светлые порывы человеческой души. Миновав длинные коридоры, Полина остановилась у тяжелой дубовой двери и, сделав вдох, тихо постучала.  — Штандертенфюрер, можно войти? — спросила девушка и, услышав положительный ответ, зашла. — Нужно сменить повязку… —  Ленская была сама не своя после разговора Берга и еврейки. Нет, то, что Рогге истязал заключённых с особым пристрастием, Полина знала, как никто другой, даже помнила крики несчастных, когда сама сидела в подвалах. Но та женщина… Ленской действительно было очень жаль ее, однако она воистину ничем, ничем не могла помочь! Это гложило её. Но, встретившись со взглядом холодных изучающих её глаз, все вдруг стало таким незначительным, неважным. Ягер порождал в ней сладкий трепет, что теплом разливался по венам. Но она решила не показывать, что он что-то затронул в ней. Ведь это абсурд! — «Вот идиотка, проблем мне было мало, » — думала девушка, злясь, что не может игнорировать испепеляющего взгляда Ягера и своих чувств, что разрастались в ней, вопреки её желанию. Клаус сел на табуретку, ведь так бинтовать будет гораздо проще и ждал, когда девушка подойдёт к нему. — «Что это с ней?» — подумал Ягер, глядя на Полину, ведь вид у неё был ужасно поражённый, однако он ничего не спросил. Он молча снял рубашку со своего плеча, готовясь к перевязке. Приблизившись, Полина принялась аккуратно разматывать бинты, наложенные Бергом. Её холодные руки иногда задерживались на коже Ягера на пару мгновений, но ему казалось, что воистину ледяные руки девушки, наполняют его тело огнем. Ленская с трепетом прикасалась к плечам штандертенфюрера, он сильно волновал её разум и плоть. Под руками Полины кожа Ягера неумолимо горела! Как же ему хотелось, чтобы она не задерживались на плечах и спустилась ниже… Клаус часто вспоминал свой сон, что был донельзя сладок. В нем он раз за разом бросал русскую фройляйн на кровать, придавливая собственным телом. Она целовала его, а потом он спускался вниз по её хрупкой шее к ключицам, проведя языком по ложбинке между ними. Во сне она запрокинула голову назад, подставляя шею под новые поцелуи. Её чёрное платье, что так мешало ему очень быстро оказывалось лежащим на полу. Впрочем, его белая рубашка тоже не задерживались на мужчине. Руки Ягера блуждали по хрупкому телу, обжигая её, а девушка бесстыдно зарывалась руками в его короткие волосы. Когда он входил в неё, та изгибалась, прижимаясь грудью к его груди, стремясь поцеловать снова. Она шептала его имя. — Клаус… — сладостный стон, который вылился в его имя, затмевал его разум новой волной страсти, что и так уже кипела в нем адским огнём. Девушка хваталась за его плечи и царапала спину, оставляя на коже красные полосы. С её губ срывались новые вздохи и сладостные стоны. Как жаль, что это лишь сон… Когда Полина заканчивала перевязывать плечо Ягера, с его губ сорвался прерывистый вздох. — Вам больно, штандертенфюрер? — взволнованно спросила девушка, смотря Клаусу прямо в глаза, своим колдовским зелёным взглядом. — Нет, фройляйн, все в порядке, — ответил мужчина, не подавая вида, что допустил оплошность. Оставалось ещё пару штрихов и… Вуаля! Повязка получилась как у самого доктора Берга. Как только девушка полностью закончила делать перевязку, в кабинет кто-то постучал. Причём крайне настойчиво! Полина снова села за документы, притворившись, что занята переводом, ведь если кто-нибудь напишет донос на штандертенфюрера, что он «завязал» отношения с русской, то это может серьезно навредить ему, кроме того, Ленской вовсе не нужна была слава любовницы штандертенфюрера: это может быть опасно для неё. Девушка почему-то нервничала, а Ягер, спокойно надев рубашку, просто открыл дверь. То был Тилике. Мужчина был крайне взволнован и раздражён. — Штандертенфюрер, Рогге просит Вас пройти в подвалы. Под Краковом поймали польскую оппозицию! Они пытались подорвать наш гарнизон, а когда их раскрыли, начали перестрелку. Из наших погибло девятнадцать человек, а из партизан осталось лишь семеро, — отрапортовал подчинённый. Глаза штандертенфюра по-недоброму блеснули. Полина уже знала этот взгляд и он не означал ничего хорошего. Ягер с Тилике незамедлительно отправились к Рогге, ведь дело крайне серьёзное. У польских партизан где-то был штаб и немцы это знали. Та ничтожная кучка людей, пойманных ими — далеко не все оппозиционеры. Нужно было срочно вычислить их логово. И как можно быстрее! По подвалам разносились истошные крики и стоны истязаемых: Рогге нещадно избивал одного за другим стеком, но те отказывались раскрывать свои тайны. По лицам мужчин текла темная кровь, а их спины все были в чудовищных, ужасающих глаз гематомах. У двух человек садист уже успел повырывать ногти, что тоже ни к чему не привело и от этого садюга сатанел ещё сильнее. Рогге бил и бил их, войдя в раж, но, увидя приближающихся штандертенфюрера и Тилике, остановился. Ягер жестом приказал подчинённым выйти, чтобы поляки не слышали их разговора. Да, они скорее всего не знали немецкого, но осторожность все же не помешает. — Штандертенфюрер, они все молчат! Как бы я их не допрашивал, партизаны ничего не говорят! У, собаки! — раздражённо вещал Рогге, уголок его губ злобно дергался. Сейчас он был похож на бешеного пса. Воистину на пса! — Тилике, скажи, чтобы солдаты прошлись по баракам и нашли какого-нибудь поляка, что знает немецкий. Не сомневаюсь, что такие есть. Быстро! — отдал приказ Ягер, — я допрошу их лично. Подчиненный незамедлительно покинул подвалы, выполняя задание, и уже через сорок минут к Ягеру привели какого-то старика. — Kennst du Deutsch? (Ты знаешь немецкий?) — Задал вопрос Клаус. — Ja, — коротко ответил седой мужчина в лагерной форме, на которой зиял красный перевёрнутый треугольник с чёрной буквой «P» в середине, это значило, что он польский политический заключённый. — Ausgezeichnet (отлично) — ответил штандертенфюрер и они зашли в камеру, где сидели партизаны. Видно, что Рогге крайне ответственно отнёсся к допросу. Ягер провёл изучающим взглядом по партизанам и заметил, что один из них напуган сильнее всех. Тот не смотрел на Клауса, его глаза бегали по помещению, смотря куда угодно, но не на штандертенфюрера, а руки едва заметно тряслись. Мужчина попросту боялся взглянуть на грозного немца. — Уведите его, — сказал Ягер, указывая на щуплого человека лет тридцати на вид, что сидел в углу тёмной камеры. Казалось, что тот близок к истерике. Именно его штандертенфюрер решил допрашивать первым, ведь тот, кто боится, как правило более сговорчив. По его приказу партизана отвели в отдельную комнату и начался допрос. — Имя, — спросил Клаус. В его голосе чувствовался металл и от этого бедняга побледнел ещё больше, а его руки тряслись, словно у запойного алкоголика. Страх очень сильно влиял на этого человека. Зачем он пошёл в партизаны, раз такой пугливый? Таких, кстати, было достаточно много, ведь люди, идя в оппозицию, мнили себя героями, однако далеко не каждый действительно был таковым. — Nazwa, — вторил переводчик. — Если ты не хочешь вернуться к тому человеку, что допрашивал тебя до меня, то я советую быстро и чётко отвечать на мои вопросы, — также холодно продолжил Ягер, а старик переводил его речь. — Вацлав Мискевич, — ответил дрожащий мужчина. — И ты партизан, — то ли спросил, то ли просто констатировал факт Клаус, приподняв бровь. Когда переводчик повторил это на польском, то бедолага затрясся ещё сильнее, пряча свои глаза. — О, не переживай, я не стану пытать тебя, если ты сам все расскажешь мне. Где находится штаб оппозиции? — рявкнул Ягер, сократя дистанцию между ними. А тот лишь мотал головой и пытался унять свою дрожь, что, кстати сказать, крайне плохо получалось. — Скажи-ка мне, Вацлав, у тебя ведь есть семья, не так ли? — Powiedz mi, Wacław, masz rodzinę, prawda? — вторил переводчик. — Таk… (Да) — И они где-то прячутся, полагаю, — по-змеиному ласково спросил штандертенфюрер, испепеляюще смотря мужчине в глаза, а партизан лишь шокировано посмотрел на Ягера, что только подтвердило догадки штандертенфюрера. — Так вот, мой дорогой друг, если ты не покажешь мне, где прячутся остальные партизаны, я лично найду всю твою семью и они погибнут здесь. Крайне мучительно… Их кровь будет на твоих руках! Просто представь, как жестоко их будут мучить. И это только из-за того, что ты промолчал! Невинные жизни будут отобраны только из-за тебя, по твоей вине! Ты хочешь этого?! — орал Ягер с металлом в голосе. Он уже давно научился давить на самое больное при допросах. Страх куда сильнее боли. Когда партизан вступает в оппозицию, он как правило готов к тому, что его могут поймать и рассекретить, но никто и никогда не будет готов пожертвовать жизнью своей семьи. — Нет, нет! Я всё сделаю, сделаю! Всё покажу вам! Отведу вас туда! — сказал мужчина, просто-напросто разрыдавшись. Он сломался. Старик дословно перевел слова бедолаги для Ягера и уже не скрывал укора в своём взгляде, смотря на партизана. — «Слабак!» — презрительно думал заключённый. Допрос шел достаточно долго, поэтому когда Клаус вышел из подвалов, на улице светало. Солнце ещё не появилось на горизонте, но небо уже светлело, готовясь к новому дню. Кое-где плыли темные облака, стремительно уходя на Запад, однако у Ягера не было времени любоваться весенним заревом, ведь нужно захватить партизанский штаб! И как можно быстрее! Для ликвидации партизанского логова штандертенфюрер взял на задание целых две роты солдат, поэтому несколько машин были набиты битком. Уже через час штандертенфюрер с солдатами выехал в деревню близ Кракова. Вацлав сидел на пассажирском сидении военной машины и показывал дорогу. Несмотря на то, что Ягер не бил и не пытал бедолагу, тот боялся его гораздо сильнее садиста Рогге. Мискевич дословно помнил угрозу Клауса. Да, его семья сейчас была в безопасности, но оппозиционер почему-то не сомневался, что Ягер, со свойственной немцам педантичностью, выполнит жуткое обещание. Ехали они достаточно долго, приехав на место только к вечеру, однако солдаты не торопились нападать, ведь партизаны собирались в штабе лишь к полуночи. Вот тогда они их и возьмут! Немцы поставили машины так, чтобы деревенские не могли их заметить и принялись ждать. Ягер по обыкновению закурил свою трубку, прорабатывая в голове уже обговоренный заранее план действий, а партизан, сидящий рядом, нервно стучал пальцами по собственному колену. Стемнело достаточно быстро. Солдаты уже готовы были напасть, но Ягер несколько изменил изначальный план. — Слушай меня внимательно, Вацлав. Сейчас ты пойдёшь в штаб и расскажешь грустную историю о том, как жестокие немцы схватили и обезвредили вас, можешь даже драматично пустить слезу. Скажешь, что ты единственный сумел сбежать, чтобы предупредить их, а твои несчастные товарищи остались в плену, — это нужно было для того, чтобы усыпить бдительность партизан, — а если вдруг ты решишь предупредить их об облаве, помни, что я где-то рядом. Моих солдат вдвое больше чем вас, а также не забудь о моём обращении, дорогой друг, — сказал немец с холодной улыбкой и снова закурил трубку. Поляк лишь слабо кивнул в ответ, побледнев ещё сильнее. Выйдя из машины, тот направился к деревне. Ночь была спокойна и прекрасна: прохладный воздух ласкал кожу, а сверчки затеяли своё громкое стрекотание. На темном небе белым светом сияла луна. Как обманчива эта ночь! Вацлав шел в ангар, что являлся штабом на ватных ногах, он словно не чувствовал их. Его сердце колотилось, как бешеное! Ягер же спокойно курил и, выждав двадцать минут, дал команду наступления. Солдаты вышли из машин и быстро направились в сторону дома, держа оружие наготове. Но захват длился не полчаса, как ожидал Клаус, а целых четыре! Партизаны решили, что просто так не сдадутся, поэтому отстреливались даже тогда, когда были окружены. Но оппозиционеры, к сожалению, были в меньшинстве, да и появление товарища действительно усыпило их бдительность, поэтому спустя несколько часов их все же взяли. Немцы грузили партизан в машины, те уже сдались, но ещё огрызались на солдат, впрочем, ничего нового, как вдруг раздался громкий выстрел. Пуля пролетела в жалких сантиметрах от головы Ягера, чудом не задев его. Тот посмотрел вверх и увидел человека на крыше дома за мезонином близ ангара, что являлся штабом. Партизан перезарядил свой револьвер и хотел выстрелить ещё раз, крича что-то про немецких гадин, но не успел: Клаус оказался быстрее, попав оппозиционеру прямо в лоб и тело мужчины упало с крыши, глухо ударившись о землю. Лужа крови растеклась по асфальтированной дорожке. Несмотря на то, что тот упал с небольшой высоты, его череп раскололся на две части, оголяя мозг, а кожа ещё не утратила цвета, что делало его вид каким-то нечеловеческим, словно то был живой мертвец. На его лице навсегда застыла злоба… В штабе были не только сами оппозиционеры, но и документы, что могли быть полезны для Германии. Там были и русские, и польские бумаги. Немцы забрали всю документацию, проверив ангар на наличие оружия и взрывчатки и выдвинулись обратно в лагерь. Полина открыла глаза, когда за окном ещё сияло солнце. Да, яркие лучи небесного светила постепенно переходили в мягкие, медовые, но свет пока не покинул эту грешную землю. Наступало вечернее зарево. Небо постепенно окрашивалось в красно-оранжевый цвет, переходя к сине-красному. Этот день медленно догорал, стремясь превратиться в ночную мглу. Именно закат, затрагивая самые нежные фибры человеческой души освобождал из её глубин такие давно забытые чувства, как радость, надежда, любовь, вера в свободу… Девушка проснулась гораздо позже, чем должна. Да что таить, уже был вечер! Но пока штандертенфюрера нет, можно себе позволить некую вольность. Штандертенфюрер… Мысль о нем мгновенно пробуждала в Полине жаркий трепет, что отдавался в сердце. Это так неправильно! Встав с кровати, она подошла к окну. Ласковые красные лучи уходящего солнца нежно коснулись лица девушки, обволакивая медовым блеском. Полина сейчас походила на некое мифическое существо: её бледную кожу можно было сравнить с пеплом, а яркие лучи солнца с пламенем, из которого возрождается птица феникс. Приглядевшись в даль, она увидела чёрные фигуры, что плавно скользили по небу. То были вольные птицы. Эти существа такие свободные, им чужды неволя и заточение. Представьте, каково это, видеть с высоты полёта леса, города, реки и озера. Просто задумайтесь, как синонимичны слово «птица» и слово «свобода»… Когда пробило без десяти девять, небо помрачнело, уступая ночной мгле, и девушка тихо вышла из своей комнаты, направившись к баракам. Та еврейка. Она никак не шла из её головы и Ленская решила хотя бы передать ей хлеба, ведь евреев не кормят полным лагерным рационом. Девушка, словно тень, скользила к баракам и ей повезло, что она осталась незамеченной. Ведь это было воистину чудо! Полина заранее узнала, куда именно определили ту еврейку, поэтому совершенно уверенно шла в сторону нужного сооружения. — Эй, простите, а Сара Шагал здесь? — Сара? — недоверчиво смотря на девушку, ответила какая-то худая женщина лет сорока. — Да. — А что вам надо? — девушка раздражённо вздохнула в ответ на это, — «ну неужели нельзя просто позвать её, » — думала Полина. — Мне нужна именно Сара. Где она? — Ох, девочка, ты опоздала. Бедняжка бросилась на проволоку, что под напряжением сегодня днём. Она так боялась вернуться к тому садюге Рогге, что предпочла быструю, мгновенную смерть! — когда Полина это услышала, земля, словно ушла у неё из-под ног. Так чудовищно осознавать, что смерть так неумолимо близка. Рогге! Мерзкий ублюдок! Чтоб он умирал также долго и мучительно, как его жертвы! Ленская отдала пайку хлеба заключенной, с которой разговаривала и та зашлась в благодарностях. — Храни вас Господь, дорогая, храни вас Господь!