всего лишь плут

Антон прилетел в Рим вместо горнолыжного курорта, и теперь фальшивый иностранец Арсений доедает его тирамису. Поз сказал бы: Антош, такова твоя жизнь. Но предателя-Поза здесь нет; есть только Арсений, который ведёт себя слишком как-то по-хозяйски. Хотя это не то чтобы удивительно, — Арсений похож, в принципе, на человека, который везде выбивается из колеи настолько, что подстраивает мир под себя и в итоге чувствует себя как дома. (Антон в душе не ебёт, откуда у него взялись такие глубокие рассуждения насчёт человека, о котором он вообще — совсем — ничего не знает.) Удивительно другое: Антон не против. Он не против — ничего из этого, ничего из происходящего. Ему нравится Рим, нравится этот ресторан, нравится тёплый майский вечер, нравится возможность свободно курить на любой веранде, нравится еда, нравится собственное одиночество; нравится то, как в это одиночество вклинился данный конкретный человек. Потому что Антон думает: крутая получилась история, будет что рассказать. Антон думает: я встану из-за стола, уйду, и мы с этим чуваком никогда больше не встретимся, уржаться можно. Антон говорит: — Наелся? — смеётся, полный преувеличенной заботы, и Арсений легко пожимает плечами: — Неа. Можешь угостить меня ещё чем-нибудь. — Ты всегда такой дохуя наглый? — Только когда уверен, что мне это сойдёт с рук, — он улыбается, нешироко и очень ехидно. Антон даже пару секунд охуевает от возмущения, но Арсений тут же машет на него рукой: — Ну, чего ты, не дуйся. Это я не в том смысле, что ты на тряпку похож. — Охуенно, а в каком? — Я тебе понравился сразу, я заметил, — Антон только рот открывает, но этого типа хрен перебьёшь. — Нет? Ну, тогда ты мне. — Братан, я не по этим делам. — Во-первых, я не в этом смысле, — ухмылочка Арсения говорит об обратном, но Антон не то чтобы спец в гейских подкатах. Вообще — в любых подкатах; Антон считает, что флиртовать умеет, но Поз говорит, что все просто ведутся на его обаятельную улыбку или типа того. Последние годы Антон встречался с Ирой, и той понадобилось напрямую пригласить его на последний ряд в кино однажды вечером, чтобы до дебила наконец дошло. (Она поцеловала его первая; Антон, возможно, реально полный дебил.) — Ага, конечно. И во-вторых? — Во-вторых — у нас свободная католическая страна, — Арсений смешно разводит руками. — Тут за нечестивые помыслы любой священник тебя скорее трахнет, чем предаст анафеме. Шутка настолько мерзкая, — это если ещё не зацикливаться на ебанутой фразочке про анафему, — что Антона хватает на мгновение всего; затем он просто откидывает голову назад и бесконечно ржёт. — Фу, — выдавливает он в конце концов, сбиваясь на тупое хихиканье. — Арсений, ну. Фу. — Фу — это не представиться даже после того, как мы преломили хлеб. — Преломили… да ну бля, Арсений. Антон всё смеётся, и Арсений смотрит на него — без гордости довольный — как будто ему только и надо было, что насмешить. Или Антон по себе судит, — сам прячется за необходимостью показаться местным клоуном слишком часто, со школы и до сих пор, — хотя Арсению, в отличие от него, вроде бы не надо особо стараться, оно как-то само собой выходит. Либо — он заранее репетирует свои заходы. — Так что? — Что?.. А, — откашливается, протягивает руку, — я Антон.

***

Они обмениваются контактами; внезапный совместный десерт обрывается, как только до Антона наконец дозванивается Дима, извиняясь и обещая как-то там загладить свою вину. — Похуй, — усмехается Антон в трубку. — Гулять пойдём или вы всё, зависли? — Да идём, идём, конечно, нам куда доехать? Антон моргает и озирается; он особо-то и не помнит, откуда и куда шёл. — Ээ. Какое тут метро? — Колизей, — быстро подсказывает Арсений. — Так и называется. — Тох, ты с кем там? — А, встретил тут одного… — Антон заминается. Хотел бы сказать «официанта», но в голове это звучит каким-то ненужным — и непонятным — пренебрежением; сказал бы «знакомого», но нихрена Арсений ему не знакомый. — Одного человека. — Хорошего человека, — снова подсказывает Арсений, и Антон показывает ему фак. Вроде как можно — Арсений, вон, жрал его тирамису. — Человека, — повторяет Антон. — Короче, до Колизея доезжайте и выходите, там найду вас. * Арсений предлагает зачем-то его проводить, но Антон отказывается, напуганный вдруг непонятно чем; нет, он не воспринял всерьёз те дурацкие намёки, просто, — просто это странно, — он далеко не так легко, как кажется, сходится с людьми. Познакомиться, перетереть — это запросто, за чужие столы Антон умеет подсаживаться так же непринуждённо, как и Арсений; номерами обменяться — тоже не вопрос, это не обязывает никогда ни к чему, лишний контакт в памяти смартфона; но. Просто — но. Как-то так вышло после универа, хрен его знает, — может, фриланс поспособствовал, или переезд в Москву, — а может, это то самое слово «взрослеть», которое когда-то казалось Антону ужасно скучным, — у него появляется всё больше знакомых, с которыми всё меньше хочется поддерживать отношения. Он готов изображать из себя солнечный лучик сутки, двое, трое подряд, но на четвёртые его уже не хватит; он готов бесконечно болтать ни о чём, но потом придётся уже перейти к реальным разговорам, и Антон… Он не знает. Ему кажется, что и сказать-то — людям вообще — друг другу особо нечего. Ему кажется, что конкретно ему абсолютно нечего сказать. Ноль. Он как ноль — только с палочкой, сам же как палочка, — так шутит иногда Пашка, — слишком длинный и слишком смешной. У него футбол, двое подчинённых в основанном год назад смм-агентстве, друзья, поездки в одни и те же места, попытки в спорт, тупейший американский рэпчик и якобы широкий кругозор, потому что Антон регулярно читает два десятка популярных телеграм-каналов. Ему нечего — никому — предложить. Вокруг него есть люди, которые добиваются того, чего реально хотят; рядом с ним была Ирка, которая всё ещё мечтает стать охуительным инста-блогером (но всегда отказывалась от того, чтобы Антон помогал ей управлять аккаунтом) и уехать жить в Америку. Антон не знает, чего хочет. Он всегда гордился тем, что умеет радоваться моменту, но по сути — ему всего двадцать пять — и ему уже кажется, что он не хочет вообще, совсем, абсолютно ничего. И он в Риме, и былая лёгкость — от Рима и от этого ебанутого Арсения — куда-то потихоньку улетает, пока Антон вбивает чужой номер в контакты, и Антону не хочется грузить другого человека собственным абсолютным ничем. Арсений говорит почему-то: — Я тебе напишу, сходим, что ли, куда-нибудь. — Окей, — Антон против воли фыркает. — А если я в городе проездом? — В Риме нельзя быть проездом. Арсений говорит это с такой важностью, что Антону хочется поспорить чисто из принципа, но это было бы тупо даже для него, так что он кивает: — Ну да. Вообще я тут недели на две, вроде. Ещё не брал обратный билет. Он не знает, зачем это говорит; Антон вообще редко говорит что-то только потому, что люди выглядят так, будто внимательно его слушают, но этот — вот этот конкретный человек — делает что-то такое. Хотя, вообще-то, Арсений не делает ничего. Разве что — улыбается: — Если бы тебе не позвонили, я бы решил, что ты приехал один. — Угу, — Антон набрасывает на плечи бомбер. — А если бы я хотел анализировать дальше, то я бы сказал, что ты не хочешь возвращаться туда, откуда приехал. — Или, — со смешком предлагает Антон, которому резко становится некомфортно, — я не нашёл тогда билетов по нормальной цене и теперь жду ебучего случая. — Ебучий случай, — церемонно кивает Арсений, и Антон начинает смеяться на секунду раньше него, — это важно. — Это важно, — вторит Антон через смех. — Так, ну я пойду. — Конечно. Я бы пошёл тоже, мне к метро, но ты сказал тебя не провожать, — Арсений, в противовес поднявшемуся Антону, устраивается на стуле удобнее и опять закидывает ногу на ногу. — Так что я подожду тут две минуты и потом всё равно пойду у тебя за спиной, как криповый сталкер. Антон отворачивается, чтобы не смеяться больше; машет Арсению не глядя, вскинув над плечом руку. Арсений кричит: — Чао! — ему в спину. *** В номер Антон возвращается уже в районе полуночи, счастливо вымотанный долгой бесцельной прогулкой с Позовыми. Ну, не бесцельной, — у Кати есть, как оказалось, целый подробно расписанный (на ёбаном листочке!) план, которому она собирается следовать вне зависимости от времени суток, — а Диме, в целом, похуй, на что смотреть, он своё экспертное мнение может составить и по поводу Колизея, и по поводу лужи на тротуаре, ничего нового, ему без разницы. Антону тоже — без разницы. Ему было хорошо; с тех самых пор, как он вышел из своего отеля и до тех пор, пока не вернулся — было хорошо, и теперь он сидит на кровати и пялится на собственные всё ещё слишком белые кроссовки, и ему не хочется спать, и тусоваться тоже не хочется. Он пробует потупить в интернете, но даже это убивает настроение вместо того, чтобы типично держать его чуть выше нуля; кому-то в Россию писать не хочется, Поза трогать нет смысла, и Антон всё ещё не готов искать приключения на задницу и ложиться не готов тоже. Он пишет Арсению — потому что ему скучно, и это последний вариант из составленного за три секунды мысленного списка: «спишь?» Антон тут же выдаёт себе невидимый приз за самое тупое сообщение года, но Арсений читает практически сразу. Перезванивает. — Сплю, — сообщает Арсений в трубку. — Спокойной ночи, — логично говорит ему Антон, и Арсений смеётся, тихо и устало. — У меня кончилась трава, но вина столько, что ты обалдеешь. И сыр. Ты никогда не ел такой сыр. — Ты это говоришь, потому что?.. — Приглашаю в гости, — Арсений говорит это очень спокойно; как будто для него это норма. Норма — вот так знакомиться; норма — что какой-то непонятный чувак пишет ему через несколько часов; норма — отзываться на это всё без заминок и пауз. Если для него это норма, то Арсений — немного ненормальный всё-таки, — хотя подумаешь открытие, как будто Антон сразу не понял. — Чё, сейчас? — Через час, блин. Ты в каком отеле? — Ты криповый сталкер, Арсений. — А ты написал мне через три часа после знакомства, и кто из нас сталкер? — Ты. — Сойдёмся на ничье. В каком ты отеле? — Палладиум или чё-то такое, но я не ебу, на самом деле, — Антон озирается в поисках символики на стаканах или салфетках, но ничего не попадается на глаза. — Ну допустим, понял, около станции. Тогда до меня прямой автобус ходит, тридцать восьмой в это время… Редко, правда, но если не пропустишь — на моей улице будешь минут через двадцать… Погугли его, в общем, так проще будет. Адрес сброшу, а то ты не выговоришь. Район Триесте, если что. — Или — я всё-таки ложусь спать, и извини, что доебался в ночи. — Или — я спёр из ресторана, где работаю, целую пиццу, и… — Еду, — тут же перебивает его Антон. Арсений снова смеётся. * Он смеётся и через пятьдесят минут, когда спускается, чтобы открыть Антону дверь в дом. — Смотри, — говорит он, не глядя указывая на кнопки звонков, рядом с которыми белеют какие-то бумажки. — Тут написаны фамилии вместо номеров квартир. — И, бля, как я должен был догадаться? У тебя на лбу фамилия написана? Антон, на самом деле, просто кнопок этих не видел. Ну тут темно — пиздец, он что, виноват? — Ну давай логическим путём пойдём, хэштег Воронеж, — Арсений тянет руку и почти касается его запястья, как будто хочет схватиться, чтобы потянуть за собой, но в итоге просто обозначает движение. — Вот сюда гляди, читай вслух. Антон корчит рожу, — на которую Арсений тут же отвечает своей, — но читает, ладно: — Моретти, Романо, Гвидиче, Марино, Росси, да Понтедра, Попов, Торре… что, бля… Торрегросса… Окей, окей, я понял. Я мог догадаться, всё, отъебись. — Я, вообще, молчу. — Молодец, — давится наигранным ехидством Антон, пока Арсений открывает дверь и пропускает его впереди себя. — Где твоя пицца? — На втором этаже, и ты серьёзно собрался есть ночью? — А ты спёр пиццу, чтобы она в холодильнике до утра тухла? — Как может еда тухнуть в холодильнике? — Может, он у тебя плохо работает. — Мы в Триесте, — говорит Арсений, как будто это что-то должно значить, и отпирает одну из дверей на площадке второго этажа. — И чё? — Тут всё хорошо работает. — Типа, элитный район? — Ну, элитный, не элитный, но неплохой. Так что завались насчёт моей кухонной техники и пойдём пить вино. От таких предложений Антон принципиально никогда не отказывается. * Квартира — дохуя огромная, на взгляд Антона, жившего сначала в воронежской двушке, потом в подмосковной общаге, ну и под конец — в съёмной московской однушке. Тут высокие потолки, какой-то слишком большой коридор, кухня больше напоминает какой-нибудь зал, и вещи… Много вещей. Причём — непонятных каких-то. Как будто не все Арсению принадлежат; ну, например, Антон почему-то сомневается, что Арсений катается на скейте. — Твоя доска? — на всякий случай спрашивает он, пока они заходят на кухню, и Арсений, махнув ему на ближайший стул, подтверждает подозрения: — Да нет, я вообще не умею, только если на велике или ещё на чём двухколёсном. С соседом живу, но он в Милане сейчас, вроде бы до конца недели вернётся. Антону вдруг интересно. Обычно — в похожих ситуациях — походы в чужие квартиры предполагают бухло или что-то поинтереснее, или общих знакомых, или чей-нибудь спонтанный праздник, или шоты перед клубом, — определённый уровень дискомфорта, когда ты знаешь, что зашёл сюда ненадолго, и всё равно где-то в глубине души стремишься побыстрее либо надраться, либо съебать. Но сейчас — ему просто интересно. Приблизительно всё и сразу: давно ли Арсений живёт в Италии, итальянец его сосед или нет, почему он работает здесь, в Риме, в ресторане, в свои непонятно сколько, — ну вряд ли меньше двадцати семи, но Антон тут тоже не спец, — лет; что за абстрактная, как будто во сне нарисованная картина висит над кухонным столом; давно ли Арсений умеет так по-пижонски открывать вино; реально ли ему нормально — просто пускать людей к себе по ночам. Антону интересно, и он почти открывает рот, не понимая, с какого вопроса начать; стоит ли начинать. — Итальянцы говорят — salute, — заранее перебивает его Арсений, протягивая один из двух бокалов, — когда чокаются. — А американцы — cheers, — предлагает Антон и приподнимает свой бокал в знак того, что пора бы уже выпить и без всяких этих слов. Арсений открывает окно; ставит перед Антоном потемневшую, явно заюзанную пепельницу. — Приятно общаться с умным человеком, — он смотрит на без причины подвисшего на секунду Антона и вдруг улыбается. — Ты ждёшь, пока я первым начну? Думаешь, отравлю? — А кто ж тебя знает, — охотно кивает Антон; желание задавать вопросы в нём только крепнет, и он давит его в основном силой трезвости, да ещё тем, что Арсений выглядит так же, как его голос звучал в телефонной трубке, безгранично уставшим. — Странная ситуэйшн. — Ла ситуацьоне, — серьёзно поправляет Арсений и делает глоток. — Смотри, я не умер. Можешь пить. — А вдруг оно замедленного действия? — А что это у меня за гости такие придирчивые? Антон смеётся, качая головой; пьёт наконец.