заставь меня

Джонхан сбегает. Сбегает в свою комнату, поэтому не слышит о чем дальше говорят Вону и Сынчоль. Главное, что больше никто не кричит, и у него появляется время подумать о некоторых вещах. Вообще-то, думать о всем хочется в последнюю очередь, поэтому он с скрежетом на сердце натягивает какую-то белую растянутую футболку с джинсами и выбегает из дома, хлопнув входной дверью. Юн знает, что за ним в конечном итоге никто не побежит. В парке, на удивление, довольно безлюдно, и даже возле небольшого пруда нет ни единой души. Джонхан плетется туда на ватных ногах, проглатывая в себе ком чего-то странного и опустошающего — непрошенные обиды и удушающие чувства. Он садится на лавочку и устало прикрывает глаза: может, он сможет хоть немного отдохнуть. В кармане джинс неприятно вибрирует телефон уже на протяжении нескольких минут, и когда это не прекращается, Джонхан все же включает дисплей. «Джонхан, вернись домой. Ты даже не позавтракал!» «Я волнуюсь за тебя, Хани». «Прости, я не должен был пускать Сынчоля к нам домой, но я просто хочу, чтобы ты был счастлив». Юн смеется скорее истерически и проглатывает в себе ком обиды. В конце концов Вону не виноват, что так вышло. Руки трясутся от страха неизвестного и единственный, кто мог бы помочь и понять его в этой ситуации сейчас, вероятно, пакует чемоданы, чтобы вернуться на неделю домой. Джонхан ненавидел Хон Джису из-за некоторых своих причин, но он все еще оставался единственным, кто мог понять его. Выбора не оставалось. Пальцы неуверенно набрали на сенсорном экране давно заученные цифры. — Хей, мы можем встретиться?

/ / /

На первом курсе, когда солнце нещадно слепило глаза, а пот стекал ручьем, пока белоснежная безразмерная футболка постоянно спадала с плеча, Джонхан впервые, кажется, понял, что такое симпатия. Не то, чтобы он был вообще пригоден для отношений — вечно одинокий и спокойный с хладнокровным выражением лица, будто ему было наплевать абсолютно на все, — вообще-то, все думали, что он просто гребанная сучка по жизни. Вону постоянно над ним подшучивал и говорил, что не стоит начинать студенческую жизнь с такого, потому что здесь все новое и это было бы неплохим поводом начать все сначала. Правда была в том, что Джонхан боялся начинать все заново. Будучи консерватором своей жизни все это молодежное new и crazy совершенно его не привлекало. Зато привлекал необычной внешности парень, который общался со студентами на ломаном корейском от волнения постоянно вставляя английские странные слова, от чего его однокурсник Сокмин громко смеялся и просил быть спокойнее. Кажется, из разговора Вону, его звали Хон Джису. Окей, этот Хон Джису был чертовски привлекательным. А еще в нем было нечто таинственное и пугающее. Джонхан тряхнул головой и улыбнулся проходящему мимо студенту, имя которого он даже не удосужился узнать. Возможно, его лучший друг был прав и ему стоило начать с нового листа. На вечеринке посвящения было безумно много алкоголя, который Джонхан не переносил. Но вообще-то, его никто об этом не спрашивал и под предлогом обычной колы, ему намешали туда коньяка, поэтому после трех глотков странного мессива, стало по-странному хорошо и жарко. Да и в какой-то степени весело — неизвестная ранее легкость и головокружение заставляло чувствовать себя прекрасно, когда хотелось творить странные необдуманные поступки. Ровно до того момента, когда его зажали старшекурсники с собственного факультета в общественном студенческом туалете. Возможно, именно тогда Джонхан начинал снова ненавидеть свою внешность — невинный нежный голос, приятное женственное лицо, гладкая светлая кожа — это делало из него действительно мальчика легкого поведения; возможно, они даже думали, что он был геем, хотя по факту никто из них не был прав. Джонхан ненавидел всех быдловатых некультурных людей, у которых вместо мозгов было пусто, либо там была непонятная каша из поврежденных клеток мозга и спермы. Становилось отвратительно. Даже когда он пытался вырваться, чтобы убежать, все горело адским пламенем, а глаза застилала неприятная пелена слез. — Мы не сделаем тебе больно, — прошипел довольно громко один из них. Казалось все каким-то лживым и лицемерным, но все равно об этом думать было бесполезно. Его надежды на спасение увядали с каждой секундой, когда эта мерзкая троица начала лапать его. Хотелось кричать. Но в конечном счете все были заняты своими делами и вряд ли кто-то мог зайти сейчас в туалет. — Эй, трое на одного выглядит не очень красиво, не находите? — приятный ломаный корейский разрушил удушающую тишину, и Джонхан позволил себе впервые за долгое время заплакать. Не то, чтобы он был размазней, просто все тело била крупная дрожь, да и вряд ли он мог что-либо сделать против троих качков со старших курсов. А Хон Джису смог; примером служила разбитая губа и крепкие объятия, в которых хотелось забыться. Да и по факту начинать общение после такого было бы глупым необдуманным решением, чести которого удостаиваются, разве что, величайшие глупцы и эгоистичные придурки. Джонхан относился скорее к первому виду, нежели второму, а потому снова начал зачитываться классической литературой, чтобы избежать ощущения ошибки. Потому что Хон Джису не мог быть ошибкой. А потом, как оказалось, смог. Воспользовавшись положением и состоянием ничего не подозревающего Юна, он просто исчез, предварительно наигравшись с ним. Ситуация казалась омерзительной. Джонхан никогда не думал, что в новой, почти что кристально чистой главе его студенческой жизни, могут появиться подобные ужасающие картинки. И теперь спустя год он сидит в парке рядом с Хон Джису — все такой же красивый и отталкивающий, таинственный и притягательный, — который, вероятно, не чувствовал неловкость сегодняшней встречи. — Что-то произошло, раз ты позвонил мне? — Думаю, со мной случилось слишком много непонятного и странного, чтобы считать все это каким-то происшествием. Но, отвечая на твой вопрос, скажу: да, случилось, — Джонхан борется с желанием прогнать бывшего друга, и пытается открыться ему. — Мне кажется, что я не знаю куда дальше шагать по своему жизненному пути. Понимаешь, когда ты связываешься с человеком, и он с виду кажется таким плохим и холодным, но на деле оказывается сущей плюшкой. А потом… потом он просто пропадает, чтобы в вашу первую встречу после долгого молчания и исчезновения показать всю свою холодность и безразличие из-за своей глупости и чертовой гордости, будь она неладна. Этот человек мне очень дорог и к нему я испытываю глубочайшие светлые чувства, но он просто обидел меня, вот и все. И я правда… правда не знаю, что мне делать. — Попробуй поговорить с ним, — изрекает Джису спустя минуту молчания. — Иногда мы губим свои жизни из-за страха потерь и неизвестности, но оно того не стоит, Джонхан. Я знаю, что не мне это говорить после того, что произошло, и что ты действительно после того случая вряд ли будешь слушать меня, но просто в свое время я сделал много ошибок из-за этой глупости. Будь смелым и беги за своим счастьем. И знаешь, мне чертовски жаль, что с нами так вышло. — Правда в том, Джису, что нас никогда и не существовало. Ты был для меня спасителем и глотком свежего воздуха, а ты… ты просто пытался забыться. Но спасибо тебе. Правда, спасибо, — Джонхан улыбается уголками губ и поднимается с теплой от солнца деревянной скамейки. — Надеюсь, что ни ты, ни я больше не совершим ошибок, из-за которых будем страдать и сожалеть. Джису не отвечает — улыбается широко и искренне, как в те светлые моменты первого курса, когда, казалось, на свете ничего не существовало. Юн кивает на прощание и медленно идет в сторону квартиры. Возможно, Джонхан все еще не готов выслушать Сынчоля, но и ему стоило бы извиниться за непонятную вчера истерику. И, вероятно, сказать Вону, что он больше не маленький беззащитный мальчик, боявшийся этого мира. В конце концов, если не рискнуть, будешь потом жалеть о том, что не сделал.