заставь меня

Джонхан не может уснуть, даже если организм и требует хотя бы часа из бессонных сорока восьми. У него каждый раз горят щеки и появляется глупая улыбка, когда он вспоминает море и теплые сынчолевые губы на своих. Он словно оказался в глупом третьесортном романе новоиспеченного писателя, едва ли смыслящего в рукописях. Но вообще-то это увлекательно и совсем капельку необычно. — Черт возьми, — Джонхан глупо улыбается и утыкается носом в подушку. Чхве Сынчоль действительно стал центром всех его проблем. Утром следующего дня он встречает сонного Вону на кухне в сопровождении Мингю: они оба выглядят потрепанными, словно почти всю ночь играли в видеоигры, либо читали; безусловно, Джонхан заботливо наливает им чай и спешит попрощаться, чтобы никто из них не мог задать лишних вопросов. Шел третий день с той поездки на море. Если смотреть со стороны и объективно, то вряд ли что-то могло так быстро поменяться между ними — с того дня Сынчоль не писал, а Джонхан сгорал от смущения и переживал все эмоции заново. Нужно было разобраться в себе, а потом уже что-то делать вместе. И Сынчоль, вероятно, не был готов принимать в свою линию судьбы такие значительные изменения — влюбленность и отношения с парнем, — даже если Джонхан действительно нравился ему не как друг. Чхве всегда был и будет оставаться грозой универа, местным авторитетом, и отношения с серой мышкой с литературного вряд ли улучшили бы его репутацию. Юн вздыхает и затыкает уши наушниками, чтобы перестать слышать окружающий мир, прежде чем садится в наполненный битком автобус. Под приглушенные звуки альбома Билли Эйлиш он едет на работу, чтобы принять восьмичасовую смену и, возможно, на несколько мгновений забыть про все. В конце концов он и Сынчоль могут остаться друзьями, как это было с Джису. Только почему-то совсем не хочется. В автобус заходит еще больше людей: как никак утренний час пик. Джонхан успевает схватиться за поручень и смотреть на яркие вывески баров и магазинов, зазывающий своими различными дизайнами и цветами людей. Мимо проходящие люди спешат и совсем отказываются замечать что-либо происходящее вокруг. Где-то вдалеке бежит мама с маленьким ребенком, вероятно, в детский сад, чтобы оставить своего малыша на двенадцать часов в привычном либо новом обществе, а самой убежать, почти окунуться с головой в повседневную серую рутину. Возможно, Джонхан не хотел признавать, что его работа такая же серая, как и небо сегодня, но редкие смешные посетители едва ли могли оправдать его теорию. Сегодня он ехал с мыслью, что сможет хоть немного забыть о ярких головокружительных впечатлениях и отдохнуть. — Приветики, Хани, — напарник встречает его, как всегда, с веселой добродушной улыбкой. — До смены почти час, тебе как обычно? — Хочу начать сегодня пораньше, если ты не против, — Сунен (парень, с которым он работает) кивает. — Поссорился с тем красавчиком за выходные? Он, кстати, заходил сегодня, спрашивал про тебя, — Сунен подмигивает и сматывается, пока Джонхан не начал его совершенно случайно душить за самый плоский юмор. Хотя он сам мало чем отличался от Сунена: такой же жизнерадостный и спокойный для всех, плоские несмешные шутки и любовь к книгам. И все же, во время работы избавиться от мыслей о Сынчоле не получается: он как сорняк, врывается в мысли и оплетает все своим ядовитым плющом. И даже когда он наблюдает за другими людьми в кофейне — веселыми и грустными, спокойными и встревоженными, — ни одна назойливая идея в его голове не исчезает. Хочется написать и позвонить, узнать, что будет дальше, но смелости едва ли хватит, чтобы схватить телефон. Джонхан смеется себе под нос и слышит приятный звон дверного колокольчика. На фоне слышен приятный голос Камиллы Кабелло, а Юн снова улыбается новым посетителям, не пытаясь поднять взгляда и посмотреть на лицо. — Что желаете? — Два американо и одно свидание с Юн Джонханом после работы, — голос Сынчоля он узнает, вероятно, из миллиона других — приятный с хрипотцой, такой мелодичный, словно он исполняет каждый день серенады под окнами, и в то же время звонкий, как голос младенца. Джонхан удивленно поднимает голову и всматривается в темные глаза парня напротив, чтобы понять: он сейчас шутит или говорит серьезно. Но нет никакого намека на шутку. Юн улыбается. — Тогда придется подождать еще два часа, чтобы получить последнее, — Сынчоль смеется и кивает. — Кстати, зачем тебе так много американо? — Одно для тебя, — Чхве подмигивает и садится за дальний столик. Окей, ладно, этого стоило ожидать; вполне в духе Чхве Сынчоля. Но… его, Джонхана, только что официально позвали на свидание, когда в кофейне находились некоторые студенты с их университета? Вау. Когда смена Джонхана заканчивается, он с самой наиглупейшей улыбкой во вселенной сдает свою смену милому первокурснику Ли Чану и неспеша подходит к дальнему столику. — Так… что по поводу свидания? По неизвестной причине спрашивать это было настолько страшно и смущающе, словно за несколько дней до этого они не целовались и даже не держались за руки; Юн думает, что если бы у них не было за плечами множества проведенного времени, едва ли он мог бы сейчас вот так просто подойти и спросить. Возможно, стоит сказать спасибо Вону за это: долгие и продолжительные разговоры по поводу бесполезных, как флаер на улице, комплексов и страхов. И даже после той самой поездки, они подолгу сидели на маленькой кухне с кружками ароматного ромашкового чая и говорили об этом. Джонхан действительно запутался, но, вероятно, благодаря глупым второсортным романам, просчитанным в далекие семнадцать, он знает, что такое влюбленность — нежная и окрыляющая. У него трепещет сердце, когда он видит Сынчоля, тает от его улыбки и ровного ряда зубов. — Только если ты возьмешь меня за руку, — и в подтверждение его слов служит протянутая вперед ладонь. Могло ли это значить, что взяв Чхве за руку, Юн мог отпустить свои страхи и сомнения, чтобы дальше плыть по течению? Джонхан сжимает ладонь Сынчоля в своей и слабо улыбается.