НИКname

«город как пирамидка из колечек каждый человечек в нём наполовинку искалечен» «я так устал быть с кем-нибудь»

Олег оглядывается, словно собирая по стенам ошметки себя в некое невразумительное обратно, в огромной паузе, исполненной чистой тишины, в которую не раздается повторный звонок. Никаких просьб. Никогда. На пороге – Ник. Конечно же. И странное чувство, как будто он не уезжал никуда. Вчера только всё. Но через мгновение Олег считывает все изменения, которые Ник претерпел и которые его как будто бы отодвинули. В таинственную нишу. Пространства и его личной самости. Неизвестной. Неузнанной. Чужой. Олег слишком долго боялся, воображая кошмарные картины, где Ник сторчался, оброс и сгинул в грязи, а он, если и сидел на чём – так на посту из пророщенной конопли. Кожа чистая, ровная, пышет здоровьем, сам, правда, осунулся, подбородок заострился, переломанный нос – тоже, глаза просто огромные, черные, зрачков не видно, ключицы торчат, как куриные косточки, короткие волосы, выбрит начисто, помолодел лет на десять и тянет на все тринадцать. Потух. Как костёр. Остывшие чёрные угли. – Можно? – спрашивает Ник какую-то дикость, имея в виду – войти. – И давно ты стал спрашивать? – Некоторое время назад. Это было трудно. Пришлось зубрить. Так можно? – Входи. Ник входит. Как нож в масло. Маслом на нож. Осматривается. Олег вслед за ним – по-новому оценивает свою новую нору. Сплошные окна, холод, картины, огромный зафаканный рабочий и обеденный стол, кухонный гарнитур, собранный на всех помойках всех городов, мольберт, брошенная громадная женщина, недовырезанная из ствола дерева, кусты какой-то шишни, которую Олег поливает недостаточно вовремя, мятая койка в дальнем углу, книжные полки, пыльный диван за шторой, оба из Богом поминаемого Бангладеша. Ник снимает обувь и проходит в комнату босиком. Трогает всё. Олег поворачивается к стотысячраз крашенной – всегда в белый – двери, в грязных щербинках выколупышей и сколов – замок резво прокручивается, запирая ловушку. – Где Палыч? – спрашивает Ник, ведя рукой по бедру женщины. – Ищет третий глаз в Гималаях. – Давно? – Полгода. – Так ты, правда, один? – уточняет Ник, бесцеремонно листая холсты. Олег молчит. Ник, глядя на самую большую здесь вещь: – Размышления на тему черных квадратов? Потом присматривается: Комната. Закрытая дверь. Свет выключен. И в коридоре. – Так ли? Потом отпускает картину, внимательно рассматривая художника, тот выдерживает взгляд, и Ник отводит свой к монитору, кликает на пробел на клавиатуре, экран загорается и вместе с ним – недоверстанная афиша. – Ничего не меняется. Как будто. Олег на одном углу стола, Ник – на противоположном. Олег достает новую пачку (старая – пустая), приткнутую между головой облезлого Будды и полкой открытого шкафа над плитой. Закуривает. Ник вместо того, чтобы скривиться – улыбается. – Курить с угла – семь лет не жениться, – объявляет он. Но как-то – задумчиво. Взгляд у него какой-то. Как у того, кто вернулся туда, где его. Дом? Счастье? Прошлое. Олег что-то отвык от него. Сердце лупит. Как в первый раз. Ник вырывает уголок из буханки. Пакет шуршит. Кусает. – Там черного хлеба днем с огнем не сыскать. Пиздец какой-то. Макает мякиш в соль и съедает пирамидку. – Не помню, когда в последний раз ел. Отходит к окну. Он стал спокойный. Раньше был нервный. На месте стоять не мог. Фильм до конца досмотреть. Доесть. Допить. Ничего не терпел. Мог, только когда – разыгрывал. Спокойствие. Давал представление. А сейчас – другой. Другой человек. – Знаешь, – говорит он вдруг стеклу и начавшемуся дождю, – меня всегда тянуло к тем, кто меня любит. Хоть их было немного. Раз-два и обчелся. Олег тушит окурок в пепельнице из застывшей палитры. Горы краски, как бортики. Ник неожиданно нежно расправляет спутавшиеся патлы у какого-то полудохлого папоротника Палыча. – Даже мои кровные и почти родственники не смогли заставить себя. Сам же я как будто вообще не способен. Это, наверное, наследственное. Какие-то гены отвечают за это. Не иначе. Ник поворачивается. – Но тебе ведь не нужна моя исповедь? Олег не уверен совсем. – Я потому и не писал. Как-то не выходило. То есть выходило, да всё хуйня. Думал, что так скажу. Но что-то ничего не приходит в голову… После паузы: – Я, конечно, говна кусок, но хочу, чтобы меня кто-нибудь любил. Да. – Кто-нибудь? – произносит Олег, неожиданно для себя – вслух. – Пожалуй, это моя лучшая роль. – Ты – единственный. Кто всё примет. Даже если я прямо сейчас выйду и отдам все деньги первому встреченному несчастному. Ты будешь меня кормить. И даже, наверное, зауважаешь. Ограблю его же, придешь на суд. Потом – в тюрьму. Уеду, будешь писать мне. Ты будешь писать мне? Олег не отвечает. – Почему перестал? Всё? – Что – всё? Ник стоит спокойный, как стебель бамбука в безветренный день, но это самое жуткое спокойствие, какое Олег видел. – Чего ты хочешь? – спрашивает его Ник, как будто бы даже – прося. – Я? – зачем-то переспрашивает Олег, но на самом деле ему нужно потянуть время, или резину, или что-то ещё. Всё как-то. Нереально. – Да. Ты. Только ты. Чего хочешь? – Быть один, – отвечает Олег, как будто подумав. – Понятно, конечно. Одному хорошо. Но я не могу больше. Ты раньше любил меня? – А что? И тут Олег понимает, кто и зачем придумал это – а что? – А то. Что ты, как маленький? Ответь. Это взрослый вопрос. Олег упрямо не отвечает. Ник продолжает, показывая на своё солнечное сплетение: – Я тут подумал, что у тебя здесь – чёрная дыра размером с тебя самого. Полная безразличия. Ко всему. – Ты снова спутал меня с собой. Ник не обращает внимания. – Я перестал это чувствовать. – Что? – Твою любовь. Ты холодный. Как река. В которой не тают льдины, тонут рыбаки, умирают рыбы. – Я такой же, как всегда. – Я никогда с этим не успевал. Снова невпопад говорит Ник. Потом совсем безумное: – Можно остаться у тебя? Олег зачем-то думает о дереве и молнии. – Только, если ты, правда, один. Если нет, скажи. Я не идиот так-то, и всё понимаю. Дверь там, – Ник протягивает руку, показывая в сторону картины, – это очень понятно.