НИКname

Мы въезжаем в прекрасный город, чьи широкие проспекты залиты лучами холодного солнца, а трамваи похожи на дивных животных, плывущих по глади асфальта, как медлительные киты и лебеди. – Поверни вот здесь. Я поворачиваю. – Вот сюда. И когда мы останавливаемся у низкого домика из красного кирпича с огромными окнами, он отстегивается и торжественно объявляет: – С меня ужин. Час назад он предлагал мне: – У меня есть кола и сникерс, но что-то мне подсказывает, что ты такое не ешь. Я смотрел на него, и у него был такой трогательный вид, что я сказал: – Спасибо. Хоть, действительно, такое не ем. Мы сидим за длинным столом у окна, спиной к залу, и мне кажется, что кроме нас здесь никого нет. Мы – как рыбы в аквариуме. За стеклом идут люди, наползают сумерки, трепещут ветви плакучих водорослей. Официант чрезвычайно расторопен. Убирает все, как только это отодвигается. Тарелку, чашку, его тарелку. Перед тем, как уйти в туалет, он прячет в мои ладони свой стакан, который наполовину полон, и просит: – Слушай, посторожи-ка, а то что-то парень, пиздец, хорошо работает. Мы смеемся, он исчезает. В руках у меня остается стакан, который наполовину пуст. Потом мы снова куда-то едем, и снова поворачиваем. Останавливаемся на набережной. Широкая река разделяет город, темная вода в ней грязна, как мутный бульон. Он бросает в нее какие-то камни с берега. Слева ржавеет баржа, вся разрисованная графитчиками, и он, усевшийся на ограждение, как на насест, смотрит на нее долго, а потом говорит: – У тебя в спальне холсты. – И? – Ты рисуешь. – И? – Ты сказал, что не знаешь, что делаешь. – Это, как будто, не дело. – Все люди, которые чего-то добиваются, верят в свои силы и в свой талант. – Ну я-то ничего не добился. – А хотел бы? – Чего? – Чего-то добиться? – Интересно, чего? Продавать картины за тысячи не рублей, выставлять работы в Германии, ночевать в пентхаусах, есть лобстеров, и все это на фоне восторгов, которые обретут такую форму, что я сам не узнаю своих идей? – Угу. – Сейчас точно нет. Может, на пенсии захочу. Я улыбаюсь. Он фыркает. – А я ненавижу художников. – Вот это новость. – Ага. И поэтов, и писателей, и вообще всех. – Почему это? – Не знаю, потому что вы все эгоцентрики? – А ты, что ли, альтруист? – Боже упаси. Я смеюсь. Он тоже. – А ты чем занимаешься? Спрашиваю я. – Я? Чем я занимаюсь? Чем я занимаюсь. Чем. Я. Занимаюсь. Он еще несколько раз повторяет этот вопрос на все лады. Потом спрыгивает и говорит: – Нам пора.