Peccatum

Александр Пушкин, пожалуй, самый непримечательный человек на земле. В книгах таковых называют «второстепенными героями», люди автоматом приравнивают к серой массе, а все вокруг имеют одностороннее, даже слишком, мнение. Кто-то скажет, что, вероятнее всего, этот неоднозначный тип — настоящий «персик», то есть мягкий снаружи, но внутри вас ждёт косточка. Что за странная манера сравнивать окружающих с фруктами? Нет, люди, конечно, те ещё овощи, но иногда ассоциации совсем уж бредовые. Бывшие одноклассники высказываются о лысом просто и банально: тупой жирдяй, вот кто он. Настолько, что аж уплыл из крупного города на своих жировых складках. Ха! Какие дебилы, боже ж ты мой. Что поделать, если у подростков нет ни чувства юмора, ни мозгов? Ничего, пожалуй. Можно помолиться, конечно, но толку от этого никакого. В основном, он придерживается той точки зрения, которая гласит: «О нет, вы ошибаетесь, Сашка — настоящая булочка: снаружи мягкий, а внутри ещё мягче!» При этом другие версии ощущаются какими-то неправдоподобными, странными, необоснованными, чуть ли не абсурдными даже. Пушкин может найти общий язык со всеми, не любит конфликты, но при этом имеет феноменальную способность их предотвращать. Такое мнение, признаться, более лестное. — Такого мнения придерживаюсь и я, — темноволосый неизменно сидел на стуле и резал банан на круги. Его оппонент мог бы придумать таковому действию описание более красочное и литературное, но его мысли были заняты абсолютно другими вещами. Например, тонкими руками и маленьким раскладным ножом. — Не знаю вашего Пушкина, но вы бы не стали дружить с кем-то сомнительным, — на вечно спокойном лице появилась странная эмоция, но только на секунду. — Или стали бы, — очень хотелось ответить что-то в духе «Да мы уже, монашка!», но парень сдержался. — Иван часто говорит о вашей, м, «дружбе»? Не знаю, как ты это видишь, но с моей стороны только такое слово приходит на ум. Впрочем, вы оба говорите про Александра так, как обычно говорят о хорошем человеке. Это обнадёживает. — Хэй, что это значит?! — возмутился одарённый, удивлённо распахнув глаза. — Мы обычные люди, знаешь ли! — да, да, конечно, вспомни про способности и повтори это ещё разок. — И говорим мы нормально! Нор-маль-но! — парень облокотился спиной о спинку койки и вздохнул. Перевёл дыхание, так сказать. — Но я не могу осуждать Гончарова, знаешь ли, — Коля резко выпрямился и продолжил энергично уплетать уже подостывшие макароны. Да с каким аппетитом! Ну-с, это же его первый полноценный обед за неделю, пусть наслаждается. — Пушинка выглядит очень умильно, когда злится. А злится он, ну… очень редко, — ловит чужой строго-вопросительный взгляд. — Когда мы с Кочерыжкой ссоримся, когда ж ещё. — Твоя способность придумывать дурацкие прозвища меня убивает. Способность попадать в неоправданные, нелепые перепалки — ещё больше. — Спасибо! Шла вторая неделя реабилитации. Январь подходил к концу, но в комнатах, да и во всей больнице в целом, было очень тепло, по-летнему, прямо как в нормальных домах. За окном всё это время шёл снег, даже в те редкие ночи, когда Николай не спал, он всё равно видел жуткую метель в окне. Хотелось выйти на улицу и наконец ощутить настоящую русскую зиму, большую часть которой он уже пропустил. Но, к сожалению, об этом, пока что, не могло быть и речи. Раны потихоньку затягивались. Руки светловолосого почти полностью восстановились, лишь изредка побаливали, и ими можно было шевелить, лишь бы перенапряга не было. Чего не скажешь о ногах, с которыми дела обстояли куда хуже. Раны на них не оказались серьёзными, но из-за больших усилий, совершаемых Гоголем при передвижении по дому, последствия оказались более тяжёлыми, нежели предполагалось изначально. Однако врачи в один голос пообещали, что лечение закончится к апрелю максимум. К апрелю! Всего-то к апрелю! Ужасно, это же так долго! Большинство мелких ран уже затянулось, кое-где успели снять швы, на плечах и предплечьях виднелась целая сеть мелких шрамов. Царапины на лице прошли, но ссадины и синяки остались, что то ли огорчало, то ли радовало. Почему «радовало»? Да потому что кое-чьи холодные пальцы аккуратно обрабатывали эти раны перекисью, а затем прикрепляли пластырь с квадратиками из бинтов, сложенных несколько раз, и какой-то там полезной мази. И, хоть сердце голубоглазого каждый чёртов раз пропускало удар, ощущать такую заботу было приятно. Ходить Гоголю на своих ногах, конечно же, запрещалось, но за пределами палаты он уже был. Точнее, выезжал: его на инвалидном кресле добрые медсёстры вывозили в коридор и на первый этаж в целях прогуляться и развеяться. Движение так же помогало восстановить, или собрать по осколкам, кому как удобнее, ментальное здоровье, которое, как кажется, пострадало даже больше физического, да и находиться на одном месте сутками быстро надоедало. Впрочем, возили подростка не только на своеобразные прогулки, но и на процедуры, например, на физиотерапию, и на приёмы к психологу. Стоит уточнить, что последний Гоголю особо не нравился: вечно хмурый и недовольный, грубый, никогда не интересуется пациентами. На сеансах он вёл себя отстранённо, не вникал в чужие чувства и даже не старался как-либо помочь. Почти всегда перебивал, рассказывая целую лекцию, основанную на стереотипах и абстрактных мнениях, подкреплял свои слова «научными фактами», которые были придуманы от балды секунду назад. В общем, доверия между ними не возникло. Зато, на удивление блондина, Ефиму «Бесу для детской психики» Николаевичу доверяла почти вся женская половина коллектива. Старые женщины-врачи крайне ласково отзывались об этом псевдо-психологе, многие медсёстры подчёркивали хорошую спец.подготовку, мол «Он закончил универ с красным дипломом!» и «Периодически посещает курсы, на которых блистает! Что за мужчина…» И только совсем молоденькие работницы с пациентками относятся либо нейтрально, либо с неприязнью. Коля их только поддерживает и просто обожает при любом удобном случае высказать своё недовольство какой-нибудь девушке-практикантке. Говоря об этом, нужно упомянуть, что Гоголь часто бывает один, но в то же время часто находится в комнате с кем-то ещё. Обычно компанию составляют лечащие врачи, перед работой заезжает Сергей и привозит всяких вкусностей для полдника и перекусов, часто болтает о мелочах, повседневных штуках, передаёт новости и приветы из школы и, что самое главное, говорит о том, что происходит с отцом парня. Эта тема есть и была самой важной и тяжёлой для светловолосого, но она же находится в первых списках по важности, слышать о ходе дела всегда занятно. На данный момент мужчина пропал с радаров. В буквальном смысле. Никто не может его найти, хотя город вовсе не большой, уже обошли всех его знакомых, друзей, тех, с кем неугомонному пьянице пришлось пересекаться. Связались даже с бывшими коллегами по работе — безрезультатно. Иногда, конечно же, приезжают ребята со школы и это, пожалуй, самая неловкая вещь, которая вообще могла когда-либо произойти. Эспер почти ни с кем не дружит, не общается и старается не пересекаться, но из-за всех этих событий они с одноклассниками стали чуточку ближе. Мальчишки однажды притащили комиксы о супергероях, а девчонки — вкусные конфеты и милый платочек с вышивкой «Поправляйся». Искренне всё это или нет — без понятия, Коля точно не в курсе, но только вот в ту снежную ночь он не смог заснуть от переизбытка чувств. Просто лежал, глядя в потолок, на котором был виден лунный свет, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Приезжает и Фёдор. Его визиты совсем не похожи на чьи-либо ещё: он либо не появляется целые сутки, когда от него не получаешь ни весточки и становится совсем одиноко, либо приезжает на весь день с книжками, учебниками и другими развлечениями. Парни много общаются, ведь ни тому, ни другому нечем заняться в обычные дни, и, хоть Достоевского часто выводят из палаты досрочно по причине «пациенту нужен отдых», Коле очень нравится проводить время вдвоём. С Федей спокойно, и ему можно довериться, в отличие от психолога. С ним можно просто молчать; круто, когда людям не нужны слова, чтобы быть рядом. Им комфортно и так. Этот день, например, они тоже проводили вдвоём. — Синус острого угла в прямоугольном треугольнике — это отношение прилежащего катета к гипотенузе, — монотонным, будничным тоном проговаривает Гоголь, втыкая в свою тетрадку. Он никогда не любил геометрию, сейчас не любит и вряд ли будет любить в будущем, но зубрить приходится. Вообще, вместе делать домашнюю работу и перепроходить старые темы стало доброй традицией, да и Достоевский даёт много полезных комментариев, что является неплохим плюсом. — Противолежащего, Коль, — фиолетовоглазый перебирает в руках чужие волосы, зарывается в них пальцами и долго-долго рассматривает. Делает милые хвостики, вручает голубоглазому зеркало и демонстрирует свою работу, расплетает причёску, затем старательно заплетает аккуратную косичку, переплетая пряди с какой-то странной заботой, и завязывает её разноцветной резинкой. Удивительно, но факт: ему до безумия нравится возиться с этими непослушными светлыми волосами, это успокаивает и расслабляет, что ли. Наверное, не одного Федю. — Ты мастерски избегаешь вопросов об Александре. — А ты и не спрашиваешь особо, — подмечает школьник и резко ойкает, потому что собеседник больно дёргает за косичку. Затем брюнет расплетает своё творение и расчёсывает блондинистые патлы, любуясь тем, как они переливаются под лучами солнца. Длинные причёски Гоголю, по скромному мнению гения, очень идут, но ещё больше ему подходят распущенные волосы. Он сразу становится по-домашнему уютным, тёплым и каким-то обыденным в хорошем смысле этого слова. Словно так и должно быть. — Ты что, любишь мои волосы, а не меня? — Поражаюсь твоему мозгу, Николай, — парень тяжело вздыхает и мягко кладёт руки на чужие плечи. Коля от такого вполне очевидного, но не для него, жеста вздрагивает, по телу разливается тепло, но мозг отчётливо понимает: это не то, чем кажется. Не стоит придавать этому большое значение, но чёрт, как же хочется хоть немножечко пофантазировать и оказаться в ещё более радужном мире. — Только ты можешь задавать такие глупые вопросы, ответы на которые настолько простые и очевидные, что смешно даже. Конечно же я ценю, — блондин мысленно цыкнул от досады и разочарования, ведь он ожидал немного другое слово, — в первую очередь тебя. Достоевский отстранился и отошёл к окну, заведя руки за спину. У него всегда была идеальная осанка, однако Коля редко позволял себе задерживать взгляд на друге дольше, чем на минуту, так что сейчас, глядя на прекрасную спину фиолетовоглазого, он с ужасом понимал, что его сердце бьётся слишком быстро, а щёки краснеют. Школьник совсем ведь не знает, что делают парочки, даже не представляет, хотя ребята в его возрасте эту тему любят: девчонки обсуждают своих ухажеров, делятся влюблённостями и любят томно вздыхать, замечая очередного красавчика, парни рассказывают о великолепных и крышесносных свиданиях, о ночах без сна, обсуждают девушек и порно, делятся предпочтениями. Все эти детали подростковой жизни Гоголю известны, он слышал подобные разговоры на переменах и за школой, но даже тема энергетиков и алкоголя ему ближе, чем любовь. Такие эмоции обходили его стороной и оставались тайной, хоть их существование не было секретом. Почему вышло так, что Коля — «неправильный»? Почему его первой, самой важной в жизни любовью стал именно парень? Да ещё не какой-то там, а гений, сын священника, главный послушник города и пай-мальчик, но такой чудесный, милый, прекрасный, кружащий голову, забирающий сон и все мысли в голове. Блондин резко повернулся в сторону, пряча глаза за волосами. Уши будто бы жгло огнём, щёки раскраснелись, руки дрожали от волнения и смущения, взгляд метался, но, если честно, создавалось ощущение, словно вокруг пустота и ничего более. Одарённый молился всем существующим и нет богам, чтобы Фёдор ничего не заметил, ему не нужны проблемы, просто дайте передохнуть и отойти от всех этих чувств, всего пару минуточек, не более, и они снова будут непринуждённо болтать, обсуждать темы, которые сейчас проходятся в школе, вместе читать книги, наконец съедят бананы и расстанутся с надеждой увидеться вновь. Сколько ещё это будет продолжаться? — Что ещё можно сказать о Пушкине? — невозможно понять, спрашивает ли он серьёзно или просто поддерживает беседу вежливости ради. Возможно, он просто пытается найти в этом скучном городе что-нибудь ещё, что заставит его захотеть изучать мир. Возможно, ему просто нечем себя занять. Возможно, он правда хочет найти друзей, кто ж знает? — Если честно, я не до конца понимаю его личность, — подросток вновь сел на стул и сложил руки на коленях. Ну серая мышка, честное слово: тихий, аккуратный, с незнакомцами молчаливый, редко улыбается, если ты его не знаешь. Переключиться с собственных размышлений обратно на диалог оказалось сложнее, чем изначально казалось, так что Гоголь на какое-то время подвис, непонимающе хлопая глазами, и только потом, когда наконец дошло, резко оживился. За несколько секунд выражение его лица эволюционировало из «тотального непонимания происходящего» через «осознание и принятие» до «наигранного и детского возмущения». Фёдор от такого быстрого темпа смены эмоций оппонента сначала слегка опешил, но потом лишь незаметно улыбнулся; к такому неординарному поведению со стороны светловолосого потихоньку начинаешь привыкать, но угадать, какие чувства у него могут возникнуть дальше, всё ещё не получается. — Невозможно описать личность всего парочкой предложений, Федь, — оживлённо выпалил Коля. Из его глаз словно искры от нахлынувшего азарта летели, вот только дай подискутировать! Интересно, наверное, спорить с собеседником, у которого на каждое твоё слово найдётся чёткое опровержение, подкреплённое фактами? — Сомневаюсь, что кого-либо можно описать словами. Внешность — пожалуйста, но характер, внутренний мир? Люди показывают лишь то, что хотят показать. Большую часть себя они раскрывают постепенно и только с правильными людьми, — фиолетовоглазый невольно заметил, что то необычное, непонятное явление, которое сейчас описывал школьник, происходит и с ним самим. Неосознанно, день за днём, Достоевский всё больше и больше доверял странному мальчишке с длинной косой. Он буквально заставлял темноволосого чувствовать, жить, познавать чужие эмоции. Даже если изначально сам гений того не хотел. — Такими людьми могут быть близкие или лучшие друзья, родители, братья или сёстры, — подросток продолжал увлечённо рассказывать об этой теме, глядя в окно, на снег, на ветки, но вдруг остановился, резко повернувшись к визави, и смотрел теперь уже только на него. Тот взял чужую руку, мягко сжал гоголевскую ладонь своими прохладными пальцами и застыл, словно статуя. Голубоглазый хотел было заговорить, но Фёдор опередил его. — So we're close friends now? — голос какой-то странный, дрожащий, не печальный, но с лёгким оттенком грусти и примесью надежды. Уже от этого одарённого бросило в дрожь, а внезапный переход на английский язык только добивал положение. Иностранные языки никогда не были сильной стороной Николая, и, хоть он и просил попрактиковаться сегодня, такой неожиданной подставы он не ожидал. — I don't agree, Fedya, — буквально на секунду в чужих фиалковых глазах промелькнул страх, но сразу же исчез. Гоголь прекрасно понимал эти чувства, у него самого сжималось сердце от того, что он собирался сказать. Признать человека, к которому ты испытываешь нежные, глубокие чувства, лучшим другом — почти что самоубийство, но других вариантов на ум не приходило. Он не готов признаться в таком, не обитателю церкви, не сегодня, не сейчас. Вообще ни одного логичного плана в голове нет, ну что ж такое. Плюсом блондин долго подбирал слова, вспоминал правила за предыдущие года, но фразы выстраивались в голове томительно долго; вспоминать английский в таком состоянии и при таком положении дел совсем не хотелось, но что поделать? Дать ответ-то нужно. Поэтому, натянув непринужденную улыбку на лицо, парень продолжил. — We're not just close friends, we're best friends. Are you satisfied? — Я бы вместо последнего предложения сказал «Are you happy?». Оно лучше подходит, как по мне, — Фёдор облегченно выдохнул и принялся отчитывать подопечного за все малейшие косяки. — И что это за произношение такое? Ты вообще учил, как читаются слова, или предпочёл прогуливать уроки? — Ты теперь отчитывать меня будешь? Мы же на серьёзную тему говорим, что за дела! — возмущению голубоглазого не было предела, он будто бы превратился в сидячий комок нервов, но на самом деле они просто ребячились. — И вообще, разве тебе не пора домой? — тон резко изменился, стал заботливым и слишком уж нежным, ласковым, за что Коля мысленно себя прибил. Не пались, неужели так сложно? — Не хочется, чтобы у тебя были проблемы из-за меня, знаешь ли. — Но здесь мне так спокойно, — возражает Достоевский, наклонив голову вправо и наблюдая за собеседником. Словно что-то в их посиделках поменялось, атмосфера изменилась, но что конкретно произошло? Знает только сам высокорослый. — С тобой я чувствую себя комфортно, поэтому люблю приходить сюда на весь день. Мне нравится делать все повседневные дела — ну, знаешь? Книжки читать, учиться, просто разговаривать — рядом с тобой. Это расслабляет, что ли, — парень задумчиво отвёл взгляд, фокусируясь на собственных мыслях. — Я здесь не так часто из-за занятий с преподавателями, — ох, это он про своих репетиторов-гувернанток говорит? Частные уроки наверняка действенные и обходятся в круглую сумму, — но нам же хватает, верно? — если бы Федя знал, что даже вечности, наверное, было бы мало… — Наши посиделки не утомляют, да и ты вечно на меня тратить время не можешь. К тебе ведь и другие посетители заглядывают. — Ты натолкнул меня на мысль, — вдруг произнёс длинноволосый. Он пытался скрыть разочарование и выглядеть оживлённым, но выходило так себе; с каждым днём, проведённым вместе, ему хотелось всё большего и большего, но это же невозможно при данных обстоятельствах. То, как брюнет отзывается об их отношениях, сильно смахивает на нечто другое, отличное от стандартной дружбы, что не может не пробуждать воображение, однако они всё ещё остаются на ступеньке «друзей» и вряд ли продвинутся выше. Это убивает всю чёртову мотивацию жить. — Ты хочешь познакомиться с Сашей, верно? — фиолетовоглазый неуверенно кивает, не до конца понимая, к чему разговор идёт. А ещё на лице у Гоголя странные эмоции, каких он раньше не видел. — Тогда приходите в следующий раз вместе! Можете ещё Кочергу прихватить, если он забудет взять ножницы, — одарённый над самоироничной шуткой мысленно посмеялся и поплакал одновременно. — Познакомимся, позависаем, идёт? — Звучит неплохо, — Фёдор поднялся с места, поправляя водолазку. — Тогда я прямо сейчас поеду домой и позвоню Ивану. Посмотрим, смогу ли я договориться о встрече с ними двоими. Не думаю, что будет легко, учитывая их образ жизни и мой, но я попробую. Если что-то захочешь, передай свои пожелания через господина Есенина, хорошо? — эспер поднял свой рюкзак с учебными принадлежностями и, подойдя к двери, мягко улыбнулся на прощание. — До встречи. Не скучай тут, ладно? — До встречи, — блондин улыбнулся в ответ и помахал рукой. — Скучать буду, но не смертельно, — проследив за тем, как обитатель церкви уходит, исчезая в дверном проёме, парень откинулся на подушки, резко прекращая улыбаться. Он непрерывно, почти не моргая, пялился на потолок; голова чиста, словно белый лист, мыслей никаких. Только обрывки сегодняшнего разговора периодически вспоминались, подливая масло в огонь. Школьник закрыл руками лицо и протяжно застонал, не желая чувствовать все эти противоречивые эмоции. — Что я, блять, вообще делаю…

***

— Ну что, — белобрысый открыл странную яркую коробочку и достал чёртовы карты. Он на удивление мастерски перемешивал их в руках, крутил, вертел, вытворял всякие красочные фокусы, да так, что шестёрки с девятками оказывались в чьих-то руках. «Позер» — с некоторым раздражением подумал Гоголь, но всё же усмехнулся. Лысый в это время оживлённо наблюдал за происходящим. — Сыграем парочку партий, господа? Вы, дорогой Пушкин, Вы, Гоголь, — тот выкрикнул что-то в духе «Эй, а я что, не дорогой, что ли?!», но его моментально, булкой, заткнул Саша, — ваш покорный слуга и эти прекрасные красавицы, что может быть лучше? Можем даже сделать ставки, — парнишка покосился на пациента. — Проиграешь — я тебя изобью, например. — Ну уж нет, спасибо большое! Виновник такого торжества сидел поодаль с привычно-холодным выражением лица и наблюдал за оживившимися товарищами, за тем, как Николай и Иван перекидывались злобными фразочками, а Александр пытался их успокоить, за тем, как карты оказывались то в одной руке, то в другой, и не до конца понимал, как мог допустить такое. Карты, наиболее примитивные азартные игры с ними, не были каким-то необычным явлением, тем более в их городке, но всё же видеть своих друзей, собирающихся играть, было как-то непривычно. Достоевский не знал правил ни одной из игр, даже не видел, как играют другие, так что лишь отсиживался в сторонке, наблюдая за развитием событий. Как и предполагалось, он смог собрать всех парней вместе, но только во второй половине дня; время перевалило за три часа, солнце за окном ярко светит и отражается от сугробов снега, в палате нет никого, кроме них и непосредственно пациента, а с последнего визита прошло чуть больше четырёх дней. Собрать даже такую небольшую компанию оказалось довольно сложным делом: то Гончаров занят, помогая бабушке, то у Феди занятия по английскому, то домашки по вине школьных учителей куча. Но время они подобрали, правда, на посиделки его осталось совсем немного. С Пушкиным они познакомились по пути в больницу. Брюнету он показался слишком добрым и открытым, хотя, как кажется, «слишком» в таких аспектах не бывает. Они нашли общий язык, обсуждая физику; лысый паренёк оказался неплохим собеседником, знал много и стремился узнать ещё больше, так что фиолетовоглазый пообещал отдать ему свои книги с некоторыми интересными статьями про недавние открытия и про современных учёных. От такой новости пухлый загорелся и, конечно же, поблагодарил нового знакомого. Мысленно Достоевский отметил, что оппонент прекрасно подходит на роль колиного друга: часто улыбается, весёлый, стремится помочь и не любит конфликты. А что же он сам? Мрачный, неприметный, часто наблюдателен, но в компании Гоголя становится безоружным, беспомощным, ничего не понимает и лишь следует за подростком. И это он-то лучший друг? А как они вообще сошлись? Можно ли их назвать друзьями? Или блондин просто из жалости с ним общается? Ведь у них нет ничего общего, разве что с родителями беда, а во всём остальном они резко противоположны друг другу, далёкие, словно планеты в разных галактиках. — Федь, — спокойно зовёт голубоглазый, глядя на задумчивого парня. Тот сидит неподвижно уже несколько минут, не участвует в разговоре и выглядит как-то грустно. Темноволосый неожиданно отмирает и поднимает вопросительный взгляд на школьника. Такие обращения очень сильно цепляют, и сомнения в их дружбе моментально пропадают. Гоголь заботится о нём, и, хотя знакомы они не так уж и долго, парни многое пережили вместе. — Сыграешь с нами? — любитель книг лучезарно улыбается. — Думаю, ты не знаешь правил «Дурака», но мы быстро тебя научим. Что скажешь? — А можно? — парень вопросительно склоняет голову вбок. — Ну, позови врача и спроси у него, можно ли тебе сыграть или нет, — физик посмеивается, за ним смехом заражаются и остальные ребята. Только сам Фёдор никак не поймёт, чего это они. Что смешного? И зачем Саша сказал о враче? Голубоглазый в это время пытается заткнуть друга словами «Прекрати, ты его смущаешь! Он тебя не понимает!», но тот всё не умолкает. — Вдруг тебе противопоказано играть в карты? Вдруг после партии у тебя сердце остановится? — худощавый удивлённо распахнул глаза, наконец понимая, о чём идёт речь. Дошло! Это шутка такая! Ё моё, как же здорово общаться с простыми людьми, способными на юмор. — Думаю, я и без рекомендаций врачей сыграю, — сын священника пододвигает стул ближе к собеседникам, чтобы было удобнее общаться и играть. Он слабо улыбается, оглядывая парней одного за другим. — Объясните мне правила, пожалуйста. Пока Гончаров и Пушкин пытаются максимально доходчиво объяснить суть игры, иногда перебивая друг друга, Коля не сводит своих глаз с брюнета, чувствуя, как сердце неприятно побаливает. Не поймите неправильно, он рад, что визави наконец научился проявлять хоть какие-то эмоции, это чудесно, прекрасно и всё такое, но факт того, что эту очаровательную улыбку видит кто-то другой, не сам длинноволосый, очень сильно раздражает. Это он научил Достоевского улыбаться, он, а не Ваня или Саша! Подросток отвернулся, пряча глаза, и ошарашенно понимал: дело дрянь. Ревность? С чего бы это вдруг? Фёдор — не его собственность, они просто друзья, не встречаются, ничего подобного, он сам по себе, и высокорослый не имеет никакого права хотеть присвоить хоть какую-то его часть себе. Да и всё в порядке же, верно? Никто ни с кем не флиртует, просто дружеская тусовка, всё нормально! Одарённый тяжело вздохнул и, поправив край футболки, вновь повернулся к ребятам, которые уже закончили объяснять правила. Пушинка — лучше прозвища светловолосый попросту не придумал — о чём-то беседовал с фиолетовоглазым, пока белобрысый энергично раздавал карты игрокам. Желания играть не было от слова «совсем», но просто сидеть было бы скучно, так что придётся втянуться в процесс. В руках у оппонентов находятся шесть карт, а сероголубоглазый монотонно объявляет, что козырная масть в этой партии — пики. Гоголь просматривает то, что ему досталось, и невольно замечает, что всё не так уж плохо: одна козырная, парочка адекватных и мелочь. На первое время сгодится, а что дальше будет — посмотрим. — Кто начнёт? — спросил пухлый, прижимая карты к груди, тем самым пряча их. Хороший вопрос. Сейчас, если смотреть на то, как подростки сидят, то по часовой стрелке выходит следующая схема: Гончаров, затем Пушкин, затем Достоевский и Гоголь последний. Ситуация двоякая: с одной стороны, под Колю ходит Федя, это и хорошо, и плохо одновременно, потому что тот ни разу не играл, с другой стороны, Коля будет ходить под Ваню, что не может не радовать, так как можно этому гаду отомстить за некоторые обиды, завалив его в игре. А ещё у нас есть Сашка, который в карты играет неплохо — блондин сам видел, как он обыгрывал старшеклассников —и является серьёзным соперником. Интересненько. — Я начну, — дать право первого хода раздающему — неплохое решение; он сначала обслуживал всех остальных, а теперь получает привилегию. — Если никто не против, конечно, — возражающих не наблюдалось, все целиком и полностью поддерживали эту идею. Первые два круга «Дурака» шли неплохо: собеседники разыгрывались и постепенно втягивались в происходящее, много шутили и смеялись, наблюдая за ходом игры. Парни задавали друг другу вопросы о привычном ритме жизни, о хобби, о предпочтениях и о всём подобном. Кто-то достаточно умный однажды сказал, что лучше всего люди знакомятся при трёх обстоятельствах: первое — выпивка, второе — концерты, спортивные мероприятия или любое другое событие, заключающееся в объединении человека с единомышленниками, третье — карты. Удивительно, но в ходе игры ты либо налаживаешь отношения с кем-то, либо топишь эти самые отношения к чертям. Середина бывает, но очень редко. В третий круг голубоглазый не смог отбиться и взял себе пару лишних карт; несмотря на это, дела у него шли неплохо, хотя лучше всех, пожалуй, справлялся Александр. Впрочем, как и ожидалось. Физик вообще не брал лишнего, прекрасно отбивался, но вот сломить Федю у него почему-то не получалось. Говоря об этом, Гоголь ни за что на свете не признался бы, но на брюнета он смотрел слишком внимательно и слишком долго. Вероятно, это было заметно, потому что Ваня, придурок, не сдержался и в один момент спросил: — Слушайте, а вам кто-нибудь нравится? — по телу пробежала дрожь, а сам светловолосый едва сдерживался, чтобы не ударить нарушителя спокойствия прямо в глаз. К сожалению, руки пока что сильно напрягать нельзя. Как жаль. — Лично мне никто не нравится, но очень интересно, как у вас обстоят дела. — Мне никто, — равнодушно протянул Пушкин. — Только физика и булки. — А Вам, господин Достоевский? — все в ожидании уставились на темноволосого, и только Коля не смотрел, уткнувшись в оставшиеся на руках куски бумаги или картона — фиг знает, из чего это всё сделано. Сердце билось, словно сумасшедшее, звук плотной пробкой забил уши и не давал слушать разговор, руки дрожали. Какая неудобная тема для разговора. — Хм, я ещё не до конца понимаю, что значит «любить кого-то», — спокойно ответил тот, перебирая варианты своего хода. Эспер полностью вник в суть игры, так что особых трудностей не возникало. — Если так подумать… — парень кладёт одну из карт перед оппонентом, задумчиво глядя на собственные ладони. — Да, пожалуй, кое-кто мне действительно нравится. Сердце Гоголя останавливается, снова бьётся и опять останавливается, повторяя данную схему по кругу, картинка перед глазами расплывается, ноги, и без того отказывающиеся нормально выполнять свою функцию, немеют. Рассудок путается, и блондин уже не понимает, что происходит. Гончаров спрашивает что-то в духе «Вау, правда? А кто это? Я её знаю?», на что получает «Не думаю, что ты её знаешь, Иван. Я не могу сказать, так как не хочу проблем для этого человека. Ты весьма назойлив, знаешь ли. И вообще, я не совсем уверен в том, что это правда то, о чём идёт речь», но голубоглазый уже не слушает. Вернее, слушает, но не слышит. В его голове все те маленькие надежды на взаимность или понимание, которые он бережно хранил внутри себя, безвозвратно рушились. Ну конечно, а чего ещё он ожидал? Фёдор самый обычный, правильный, влюблён в какую-то девушку, наверняка красивую и умную, о каком тут понимании идёт речь? И всё же он надеялся. Надеялся на то, что однажды сможет признаться. Как же наивно. — А тебе, Николай? — тот, кто весь этот беспредел затеял, нагло улыбается, глядя на одноклассника. Тот старается выглядеть максимально спокойно, медленно поднимает глаза и насмешливо лыбится в ответ; пришлось прокачать навыки вранья, чтобы любая ложь выглядела более-менее правдоподобно, а то с этим были некоторые проблемы. Результат очевиден: сейчас, например, выражение лица не отличить от настоящих эмоций. Белобрысый удивленно приоткрывает рот. — Не знаю, к чему ты это спрашиваешь, но сразу видно, что ты не местный, — книжный червь кроет шестёрку треф восьмёркой, даже не заморачиваясь. Он продолжает разговор, его голос монотонный, не слишком тихий, но и не слишком громкий, темп средний. — Все в этом городе прекрасно знают, что у меня друзей-то почти нет, — Пушкин подкидывает шестёрку и восьмёрку червей, надеясь, что у оппонента не найдётся, чем их крыть. — Так что нет, мне никто не нравится, — длинноволосый кроет карты семёркой червей и козырной девяткой соответственно и остаётся с пустыми руками; в глазах пляшут дьявольские огоньки, весь вид так и говорит: «Ну что, Кочерыжка, выкусил? Уделать меня хотел? Получи!» — Извините, ребятки, но сегодня мне не быть дураком. Все от такого пафоса выпали. Второй длинноволосый возмущённо кричал, что Коля «позер» и что «хватит уж ему понтоваться, замучал уже!», в то время как Саша восхищённо говорил о том, как это было круто. И только взгляд худощавого был холодным, пронизывающим, но было в нём что-то странное, непонятное, другое. Партию благополучно доиграли. После «Клоуна» в победителях остался — новичкам везёт, да? — Достоевский, а вот Саша и Ваня шли нога в ногу, играли до последнего, но в итоге победил Гончаров. С проигравшего взяли обещание купить всем закуски и напитки в следующий раз, на что тот, рассмеявшись, с удовольствием согласился, убеждая в том, что он принесёт такие вкусности, которые никому и никогда даже не снились. Некоторое время парни просто беседовали о мелочах, о необычно тёплой погоде, хотя голубоглазый и не был уверен в том, что на самом деле так и есть, ели фрукты и обсуждали домашку — её правда было очень много. А потом пациента забрали на процедуры и ненавистный приём у психолога, пришлось попрощаться со своими посетителями. Расстались они на хорошей ноте, договорившись встретиться вновь. Вспоминая о том, как прошёл этот день сейчас, когда время перевалило за одиннадцать вечера и уже давненько объявили отбой, довольно увлекательно. Становилось так тепло от осознания того, что ты кому-то нужен, что люди правда заботятся о тебе, что даже холод от отсутствия отопления казался пустяком. Только вот немного побаливали ноги, и это, пожалуй, единственная вещь, которая портила всё настроение, если не учитывать Ефима Николаевича. Вдруг зазвонил больничный телефон, находящийся на прикроватной тумбочке; Коля поспешил взять трубку, чтобы не разбудить всю больницу. Он заметно нервничал — ну конечно, кто бы додумался ему позвонить почти в полночь? — и самую малость паниковал, но, услышав знакомый голос на том конце провода, успокоился, прикрыв глаза. — Алло, это… — Феденька, вот скажи, ты идиот? — парень беззлобно усмехнулся, принимая более удобное для разговоров положение. Он сидел прямо в койке, и улыбался как дурак. — Тебе давно пора спать, не выспишься же. — Просто хотел узнать, в порядке ли ты, — голос действительно уставший. — Ты сегодня выглядел обеспокоенным, — заметил, значит. — Хм? Правда? Прости. Не волнуйся, всё в порядке, — почему никто не придумал способ выключить эти чёртовы эмоции всего на пару минуток. — Я правда рад нашей посиделке. — Скажи, как продвигается лечение? Гоголь задумался, подбирая слова, но совсем скоро ответил. — Хорошо. Один врач со способностью, позволяющей ему лечить других, помогает мне встать на ноги, хех. Совсем скоро я выпишусь и смогу снова гулять с тобой, не беспокойся. — Я и не беспокоюсь, — голос мягкий, привычный, знакомый. Голубоглазый утыкается лицом в подушку, не убирая телефон, и слушает этот шёпот. Интересно, чем сейчас Достоевский занимается? Устал ли он? Скучает ли? Принял ли ванну? Готовится ко сну или будет сидеть за уроками в своей башне? — Ты не праздновал Новый год, да? — Уже года три точно, — подросток вздыхает, но всё ещё улыбается. Почему-то разговоры тет-а-тет успокаивают. — Знаешь, тогда, в ноябре, за несколько дней до нашей поездки… — голос предательски дрожит. — Три года. Её не стало три года назад в ноябре. Ну, я про маму… — эспер вытирает рукой слёзы — их немного, но они есть. — С тех пор я не праздную ни один из праздников, даже собственный День рождения. И, знаешь… Когда я рассказывал тебе о ней, я сказал, чтобы ты сдался. Чтобы не пытался дружить со мной, — пауза. — Спасибо, что не сдался. — Ты придурок, — брюнет на том конце слабо улыбается. — Я рад, что мы друзья. — Да, я тоже. Наступает тишина, оба обдумывают слова и происходящее. Гоголь прекрасно понимает, что «друг» — это не то, чего ему хочется, даже «лучший друг» его не устраивает, но всё же Фёдор есть в его жизни. И это прекрасно. — Коль? — зовёт фиолетовоглазый. И оппоненты чувствуют всю эстетику данного момента, понимают, что ближе них друг у друга никого нет, что довериться каждый из них может только собеседнику. — У меня ещё много планов, и в каждом из них есть ты, — видимо, гений волнуется, ведь его голос местами затихает. — Я хочу сходить на озеро вдвоём, хочу ещё раз съездить в Москву и посетить Питер, я хочу совместную ночёвку, хочу вместе гулять от рассвета до заката… Есть ещё столько вещей, которые мы можем сделать, — он замолкает. — Не исчезай из моей жизни, ладно? — Да будто бы ты сможешь теперь от меня избавиться! — длинноволосый смеётся, но тихо; он всё ещё в больнице, а здесь шум после отбоя не особо-то любят. — Конечно же я буду рядом. А пока что… Давай будем спать, хорошо? — Хорошо, — голос становится светлым, радостным даже. — Тогда спокойной ночи, Коля. — Да, — голубоглазый кивает, хоть визави и не может его видеть. — Спокойной ночи, Федь. Звони чаще, мне это нравится. Гоголь кладёт трубку, откидывается на подушку и, прикрыв руками лицо, довольно улыбается. Чёрт, как же он его любит.