Soul Knights 3: Грезящий Владыка

Юмэ стоял на краю бесконечно высокого, как сама вечность, утёса, обдуваемого могучим ветром. Напротив него, в нескольких десятках метров, стоял точно такой же утёс — будто отражение в зеркале. Или это было не утёсы, а высотные здания?.. На противоположной стороне стоял человек. Юмэ не видел его лица, но знал, что этот человек — кем бы он ни был — смотрит на него. Незнакомец был одет в костюм, который назвали бы «модным» в начале прошлого века: серые полосатые брюки классического покроя, белая сорочка и полосатая жилетка поверх неё, тоже серая, из кармана которой торчала цепь от антикварных часов. На голове, кажется, была шляпа или цилиндр. В правой руке — трость, в левой — стопка игральных карт. Лицо человека, если оно существовало, было скрыто тенью. Их молчаливый диалог продолжался довольно долго. Чувство, что человек посылает Юмэ какие-то сигналы, а он посылает ответные, было практически реальным. Наконец, человек в цилиндре слегка повёл головой, и Юмэ увидел, как в тени его лица засверкала знакомая улыбка. Когда он видел эту улыбку в последний раз, она была рождена уродливыми зубами и губами, искусанными настолько, что их нельзя было назвать человеческими. Улыбка незнакомца же была беспрецедентно белоснежна, обворожительна — просто идеальна. Однако её форму, настроение этой улыбки Юмэ знал слишком хорошо, чтобы не узнать, подобно тому, как узнают старого друга после долгой разлуки, несмотря на изменения в его внутреннем и душевном облике. Юмэ отвлёкся от мыслей об улыбке, когда человек в цилиндре резко обернулся и исчез в складках плаща, которого у него не было до этого самого момента. Лишь шаги невидимых туфель продолжали разноситься по округе угрюмым эхом. Больше на противоположном утёсе никто не появлялся.

***

Попадать в мир душ прямо из сна было, мягко говоря, странно. Юмэ уже несколько раз испытывал это, но всё никак не мог привыкнуть. Он был готов к встрече с Грезящим Владыкой. Нет, он хотел этого. Действительно хотел. Зачем — неизвестно. Быть может, это Хора желал встретиться с повелителем мира душ? Кто знает. В любом случае, Юмэ шёл вперёд с намерением на встречу. И поэтому, когда он открыл глаза и оглянулся, то ничуть не удивился, увидев знакомую серую пустошь. В отдалении стояла башня, настолько огромная, что, казалось, её размеры не уменьшаются с расстоянием. Чистилище. Постояв на месте ещё немного и любуясь холодной красотой реликтового сооружения, Юмэ наконец сдвинулся с места и начал спускаться по пологому серому склону. Песок, устилавший всё вокруг, имел такой безжизненно-пепельный оттенок, что казался сделанным из раскрошенных в прах человеческих костей. Юмэ уверенно шёл вперёд, расталкивая этот песок. Он будто шёл по городу, всех жителей которого кремировали в один жестокий момент. Юмэ никогда не подходил к Чистилищу по-настоящему близко. Во время знакомства с Мирай и Бишопом, он, наверное, находился на расстоянии нескольких или даже нескольких десятков километров от него. Поэтому, приблизившись к каменному исполину, Юмэ почувствовал нечеловеческий страх перед величием этого воистину нереального сооружения. В настоящем мире такое не встретишь. Чистилище затмевало всё — и величие Эвереста, и страх перед бесконечной Вселенной. Так Юмэ казалось, пока он шёл по извивающейся пепельными барханами пустоши. Чем ближе он находился, тем большую часть неба закрывало Чистилище, уходящее вверх всей своей неистовой высотой и теряющееся в бесконечной темноте небес. Присмотревшись как следует, Юмэ убедился в том, что облака будто очень тонки, полупрозрачны, и оттого за их туманной пеленой видна не только продолжающая стремиться кверху башня Чистилища, но и огоньки иных душ, похожие на звёзды. Подойдя к Чистилищу вплотную, Юмэ понял, что его огромные стены даже не помещаются в зоне видимости, а врата, перед которыми он стоял, по высоте напоминали Токио Скай Три*. Даже страшно было подумать о существовании настолько огромных дверей. А ведь они открывали вход только на первый этаж… Юмэ не придумал ничего лучше, кроме как постучаться. Оглушительный громоподобный шум отразился от стен, спрятанных за вратами, и многократно разнёсся по пустоте внутри, будто боевой горн, призывающий солдат к сражению. Юмэ невольно скорчился, будто пытаясь стать намного меньше — лишь бы никто не узнал, что это он поднял такой грохот. Прошло несколько мучительных мгновений, и, вот, исполинские врата распахнулись с такой лёгкостью, будто были размером с обычные квартирные двери, и Юмэ не успел оглянуться, как его затянуло в водоворот толкотни, громких разговоров и безумия. Он и сам не понял, как оказался в самом центре беснующейся толпы незнакомцев. А оглянувшись, он убедился в том, что врата — вход в Чистилище — остались далеко позади… Несколько секунд понадобилось Юмэ для того, чтобы понять: незнакомцы вокруг — соул найты. Очень много незнакомых соул найтов. Юмэ почему-то и не думал, что столько существует во всём мире. Пока он неспешно размышлял обо всём этом, толпа несла его куда-то в неизвестном направлении, будто единый живой организм, а Юмэ и не сопротивлялся. Он был слишком шокирован. Да и всё равно, сопротивляйся не сопротивляйся — против толпы не попрёшь. И всё-таки, отношение незнакомых соул найтов было странным. Юмэ начало казаться, что его с кем-то перепутали. Больше всего внутренности Чистилища напоминали невероятных размеров бар, где все были своими и привыкли убивать время за бесполезными занятиями. Юмэ даже не удивился бы, если тут был какой-нибудь особенный алкоголь для соул найтов. Ну, а что? Чем не средневековая таверна? Не успел Юмэ подумать об этом, как чья-то смертельная хватка достала его из размышлений. Кто-то очень крепко схватил его и теперь стремился вытащить из потока толпы. Достигнув стены Чистилища, Юмэ, наконец, обрёл свободу, и увидел того, кто его освободил. Знакомую броню, напоминавшую латы крестоносца и одеяния священника одновременно, Юмэ бы никогда не смог забыть. — Биш? — А мы тебя везде ищем, — с каким-то искусственным добродушием ответил тот. — Вижу, тебя уже затянули прелести Чистилища. — Биш… Это что, всё соул найты? — Да. Это всё соул найты, — красноречиво ответствовал крестоносец. — А что они здесь делают-то? Ужас какой-то… — Ну… В английском языке есть отличное слово для этого определения — «trash», — задумчиво проговорил Биш. — Если коротко, сюда приходят те, кто потерял смысл своей борьбы. Здесь они развлекаются и пытаются забыться от душевных ран. Просто стадо животных… Но жалко мне их, ей богу. — Я всё равно не понимаю. Каким образом это поможет им избавиться от душевных ран? — с этими словами Юмэ показал на толпу соул найтов. Больше всего они напоминали рой копошащихся насекомых. — Если хочешь — потом покажу, — ответил Бишоп. — Но не сейчас. Сейчас тебя ждёт встреча с Грезящим. Готов? — Мне почему-то кажется, что я должен с ним встретиться, — кивнул Юмэ. — И я совершенно не боюсь. — Это хорошо. Никто не знает, что Грезящий может выкинуть, но ничего плохого он тебе не сделает, даю слово. Как правило, трудности возникают из-за паники, — с этими словами Бишоп повёл Юмэ куда-то в неизвестном ему направлении. — Неужели он находится здесь, в этом здании? — Юмэ обвёл взглядом обезумевшую толпу, затем поднял взгляд к бесконечно далёкому потолку, скрывающемуся в вышине. — На его месте я бы не позволил такой беспредел… — Это не только королевское пристанище, но и последний оплот для всех окончательно отчаявшихся, — с серьёзным видом ответил Бишоп. — Чистилище принадлежит им в той же мере, что и самому Грезящему. — Карл Маркс бы расплакался. — Это точно. Кстати, интересный факт, — Бишоп взошёл на первую ступень бесконечной винтовой лестницы и начал подниматься. Юмэ последовал за ним. — В условиях, где неважны материальные блага, коммунизм вполне возможен. Капитализм царит в нашем мире только потому, что мы обременены потребностями плоти. — Вообще-то терпеть не могу рассуждения обо всех этих взглядах, но, если подумать, мне очень нравится устройство мира душ, — ответил Юмэ. Он смотрел себе под ноги и изучал каждую ступеньку с задумчивым видом. — Здесь действительно никто ни в чём не нуждается. Только бы разобраться во всех этих делах душевных… — Я был с тобой не до конца честен, — внезапно сказал Бишоп, и Юмэ даже замер на секунду. — Я сказал, что коммунизм в мире душ возможен, но это вовсе не значит, что он здесь царит. Знаешь, как развлекаются соул найты в Чистилище? — Нет. Ты обещал показать позже. — Начну уже сейчас. Они занимаются всякими глупостями: сражаются друг с другом на арене — не до смерти, конечно — играют в азартные игры и так далее. Но, если подумать, играть и сражаться просто так было бы скучно. Нужно какое-то поощрение. И как думаешь, что они придумали? — Ввели какую-то валюту? — Совершенно верно, — одобрительно закивал Бишоп. — И какую валюту… Самую ужасающую во всей истории человечества. — И всё-таки, что за валюта? Бишоп выдержал паузу и обернулся, глядя Юмэ в глаза. — Человеческие души.

***

О шокирующем заявлении Бишопа пришлось забыть, потому что, пройдя бесконечную лестницу — в ней было так много ступенек, что Юмэ начал чувствовать почти физическую боль — они прошли через ещё одну пару исполинских дверей, подобных тем, что сторожили вход в Чистилище, и оказались в пронзительной пустоте второго этажа. Юмэ показалось, что там царила абсолютная тишина, и она пугала, ведь в таком огромном пространстве, где стены и потолок теряются в темноте, казалось, должны существовать хоть какие-то звуки. И они существовали — просто Юмэ не сразу их заметил. Где-то в бесконечной глубине играла старинная классическая музыка. Она эхом отражалась от стен, создавая непередаваемую, почти фантастическую атмосферу. — Бах**, — пояснил Бишоп. Громкость его голоса была идеальной: Юмэ мог его слышать, но при этом слова не ввязывались в поток беспощадного эха. — Грезящий любит Баха, — и, не сказав больше ни слова, он пошёл вперёд — навстречу пустоте. Юмэ показалось, будто его ведут за руку, потому что он просто не смог остаться у входа и не пойти вслед за своим спутником. Путь по второму этажу показался Юмэ ещё более долгим, чем переход между душами. И ему вдруг стало страшно, что ночь закончится, а он так и не встретится с Грезящим. Постепенно из грациозной пустоты, безмолвие которой украшало лишь мрачноватое, но торжественное звучание Баха, выступили очертания чего-то великолепного. Изящный, будто сделанный из мрамора белокаменный трон. Его формы, казалось, вышли из-под руки лучших скульпторов всего света, даже если те и не имели своих воплощений в мире душ. Рядом с троном, как на привале, сидели Мирай и Риоко, а на нём самом восседал он. Юмэ выдохнул с облегчением. Грезящий был прекрасен, но не страшен, не до безобразия велик и могуч. Его облик не внушал трепета. Красивую ребристую броню, будто сделанную из чистейшего серебра, покрывал белоснежный плащ, полы которого лежали возле трона изящными складками. По-элегантному простая белая маска с парой чёрных прорезей и ряд острых шипов, напоминавших корону, венчали голову того, кого соул найты прозвали своим владыкой. Поза Грезящего была очень живой и естественной: он сидел, облокотив закованную в белый металл маски щёку на кулак левой руки и, казалось, смотрел на Юмэ с дружелюбным любопытством. Когда Бишоп подошёл к нему, он просто начал говорить, причём так же, как и с любым из своих боевых товарищей. Ни поклона, ни фамильярного обращения — ничего похожего на типичные отношения подданных и королей, о которых Юмэ и без того знал довольно мало. Быть может, Бишоп просто был настолько крут, что мог позволить себе такое отношение?.. Но ведь и Мирай с Риоко довольно свободно сидели рядом с Грезящим — разве что на трон его не залезли. — Я привёл его, Фауст. Это соул найт Алькор, которым ты интересовался. Фауст некоторое время молчал, будто статуя, не имеющая возможности говорить. А когда он зашевелился, выпрямляя спину, Юмэ наконец почувствовал это. Малейшее движение Фауста заставляло воздух пульсировать. — Как у там вас в Японии говорят… Hajimemashite***?.. Ты ведь японец, Алькор, я прав? Сначала Юмэ даже не понял, что кто-то говорит да ещё и с ним. Он опомнился мгновение спустя и вздрогнул. — Эм… Да, так точно, — и он вытянулся по струнке смирно, как в армии. Фауст засмеялся. — Запугали парня. Зачем было говорить, что я король мира душ, владыка… Эх, — Фауст снова опёрся на локоть и принял скучающий или даже тоскливый вид. — Всегда вы так… Послушай, Алькор, — он посмотрел на Юмэ пронзительными, чёрными, как ночь, глазами. Две сияющие пустоты видели его насквозь. — Забудь всё, что они тебе говорили. Я просто соул найт. Такой же, как все. — Я так не думаю, — Юмэ покачал головой. — Вы… Ты знаешь, что, стоит тебе повести бровью, и воздух вокруг сотрясается волнами силы? — Да, это моё проклятье, — Фауст снова засмеялся — добродушно, как весёлый старик. — Когда ты раскроешь все силы своей души — а ты их раскроешь и станешь не менее могучим соул найтом, чем я, не сомневаюсь — тоже будешь мучаться от того, что вокруг тебя беспокоится даже воздух. Это прискорбно. Только тогда Юмэ заметил, что рядом с троном, там, где сидела Мирай, стоял маленький древний проигрыватель, и на нём крутилась пластинка. Заметив, куда устремлён взгляд Юмэ, Фауст сказал: — Я весьма старомоден, но до чего же удобен этот агрегат… Да и старую музыку лучше слушать на старых устройствах, ты так не думаешь? — Не знаю. Я родился в конце прошлого века и слушаю только плеер, — честно ответил Юмэ. Он ещё никогда не чувствовал, что может говорить с кем-то настолько честно и открыто, и это рождало внутри него тревогу. Никогда нельзя быть на сто процентов открытым. — У тебя прекрасная молодая душа, — Фауст зачем-то почесал щёку, вернее, то место, где она скрывалась бы под маской, имей он материальное тело. Его пальцы, закованные в белоснежные металлические перчатки, напоминали пальцы скелета. — И мне кажется, именно этим ты меня и привлёк, а не тем, что внутри тебя какое-то время находилось сразу две посторонние души. Когда душа становится такой же старой, как у меня, начинаешь чувствовать настолько тонкие вещи. — По поводу душ, — Юмэ наконец вспомнил о первоначальной цели визита. — Думаешь, это можно как-то использовать? Это хорошо или плохо, что внутри меня находилось две посторонние души? Я мало что в этом понимаю. — Это не хорошо и не плохо, — Фауст принял задумчивый вид. — Давай-ка мы с тобой побеседуем наедине. Надеюсь, вы не будете против? — когда Мирай, Бишоп и Риоко покачали головами, Фауст сказал одобрительно. — Вот и хорошо. Алькор, пожалуйста, пройди за мной, будь так любезен. Фауст встал, и оказалось, что он не намного выше Юмэ, а в плечах и того меньше. Он вообще казался очень тонким, изящным, почти худощавым. Быть может, душам тоже свойственно стареть и меняться? — Конечно, — только и сказал Юмэ вслух, следуя за Фаустом. Они некоторое время шли по молчаливой пустоте, затем Фауст провёл Юмэ через какое-то едва заметное сияющие оконце, и они оказались на балконе. С него открывался вид на унылые окрестности Чистилища, но непреодолимую тоску пейзажа смягчали цветы, в которых утопал балкон. Разумеется, это были не те цветы, которые росли в обычном мире. Белоснежные, будто сделанные из хрусталя и сотканные из тончайших паутинок, они сияли, собирая в себя капли чистейшей росы. — Цветы я тоже люблю, — сказал Фауст, усаживаясь в кресло посреди своего прекрасного сада. Костлявым пальцем он указал Юмэ на второе кресло, будто возникшее из пустоты секунду назад по его собственной воле. Затем он снова взглянул на цветы, и пустота в щелях его маски наполнилась трепетом трогательного созерцания. — Приходится как-то развеивать скуку… Всё то время, пока они шли по чёрной пустоте второго этажа, Юмэ беспокоил один единственный вопрос. Более того, ему казалось, что этот вопрос волновал его даже раньше — с тех самых пор, как он впервые услышал о Фаусте. И он решил — была ни была. — Почему ты не можешь умереть? — Почему? Почему… — Фауст сложил руки на коленях и уставился в пол, будто ему задали очень сложный философский вопрос. — Я и сам не могу понять, если честно. Здоровым душам свойственно умирать, как и людям. Вечно живут только отравленные души. Они могут сколько угодно паразитировать на душах других и тем самым подпитывать своё жалкое существование. Ты знаешь, о ком я. О соул итерах. В голове Юмэ царила абсолютная пустота. Он сам не понял, как додумался до того, что собирался сказать. И если бы в его голове не было пустоты, он бы ещё больше удивился тому, что решился озвучить свою мысль: — Ты соул итер. Некоторое время Фауст молчал, глядя на Юмэ пустыми чёрными глазницами. В тот момент Юмэ понял, на кого он похож больше всего. Не на прекрасную бабочку, не на белоснежный цветок и не на величественного владыку. Он был похож на Смерть. Наконец, Фауст едва заметно кивнул и сказал: — Да. Я — соул итер. Они ещё немного помолчали, любуясь белоснежными цветами. Юмэ положил ногу на ногу и сложил руки на колене. — Как только мне о тебе рассказали, я сразу же об этом подумал. У мира душ тоже есть свои законы, и никто не может их нарушать — даже ты. Жить вечно может только чёрная душа соул итера. И я не думаю, что я первый, кто догадался. Быть может, ты всякого, кто вызывает у тебя подозрения, вызываешь сюда и пожираешь, чтобы знание не распространялось? Хотя, нет… Слишком просто для тебя. Фауст снова рассмеялся, причём всё так же добродушно. — Наверное, ты считаешь себя самым заурядным глупцом, которому уготована скучная, ничем не примечательная жизнь, но, поверь мне, Алькор, ты тот ещё остроумец! Поверь словам столетнего старика, — Фауст поудобнее уселся в кресле. — Ты прав: ты не первый, кто догадался, и быть им не можешь — не настолько ты уникальный. Но всё равно, таких как ты я редко встречаю. К тому же, есть у тебя другая особенность, и благодаря ей ты останешься жив. — Особенность? И какая же? Только не надо мне тут баек про избранных… — Нет-нет, конечно, нет, ты не избранный, — продолжал Фауст, иногда прерываясь на смех. — Но ты мне нужен. Давай заключим сделку, Алькор. Ты не будешь распространяться о своих догадках и поможешь мне, а взамен получишь всё, что захочешь. Ты ведь стал соул найтом ради дорогого человека? Ради его души, снедаемой нескончаемой тоской. Так я могу развеять эту тоску, изгнать из души любого человека даже самое страшное отчаяние! Ну как, идёт? — Ты же сам сказал, что считаешь меня умным человеком. Так почему думаешь, что можешь меня купить? — парировал Юмэ. — Потому что человек, каким бы умным он ни был, всегда ищет для себя выгоды. Более того, по-настоящему умный человек скорее выберет выгодный для себя путь, чем будет бороться за какие-то высшие идеалы. Ты ведь собрался бороться за весь мир душ, свергнуть меня — злостного многовекого тирана — и освободить соул найтов, вернуть миру душ былой блеск, чтобы в окрестностях Чистилища росли прекрасные вишнёвые сады, и в каждой человеческой душе цвели сады ещё краше? Я знаю, что я прав, Алькор, но ответь честно на вопрос: зачем тебе это надо? Ты всего лишь человек. Тебе не нужен этот мир. Тебе нужен человек, ради которого ты стал соул найтом, нужно его счастье, а в идеале — ваше совместное счастье. Я даже могу взрастить в её душе семя любви, Алькор, и вы будете жить вместе долго и счастливо. Так с чего же ты взял, что я тебя покупаю? Я просто хочу тебе помочь и попросить помощи взамен — всё по-честному. Закончив этот великолепный монолог, Фауст замолчал и вернулся к созерцанию своего маленького сада. Он будто забыл о существовании своего собеседника. А Юмэ так и сидел, ошарашенный, но старался не подавать виду. — Тебе открыты пути в любую суть, — сказал он наконец. — Так чем тебе может пригодиться такой, как я? — У каждого великого властителя есть свой маленький великий план — вот как этот сад, — сказал Фауст, заботливо оглаживая лепесток хрустального цветка. — Он прекрасен, он может изменить мир своей красотой, но как же сложно его осуществить… Я растил эти цветы много веков, и ещё дольше я пытаюсь привести в исполнение свой план, но пока не приблизился ни на йоту. А если ты мне поможешь, то я наконец-то совершу прорыв. — Мне вдруг стало интересно, — Юмэ снова положил ногу на ногу. — А что если я сломаю эти цветы? — Я выращу новые. Мне всё равно, — Фауст повернул отстранённый взгляд в сторону чёрных внутренностей Чистилища. — Для меня уже даже несколько веков ничего не значат. Только поэтому я и могу спокойно выжидать время до исполнения своего плана. — Ты мне сначала очень понравился, а теперь какой-то стереотипный злодей. «Никакая цена не слишком высока», да? — Что-то в этом роде, — кивнул Фауст. — Злодей — не злодей, вот только я настоящий, и план мой настоящий, и он по-настоящему изменит мир — к лучшему, пусть и путём некоторых жертв, да, как ты и сказал. Я хочу создать Рай на земле, и если ты мне не поможешь, то поможет кто-нибудь другой, через сто, двести или триста лет — неважно. Я буду ждать. Отчаяние зародится в моей собственной душе, старой, как мир, только тогда, когда погибнет человечество, и его души больше нельзя будет спасти. — Так ты хочешь спасти души всех людей на Земле? И как же ты собираешься это сделать, Фауст? Это невозможно. Если бы ты этого хотел, то использовал свою бесконечную силу для того, чтобы сражаться со страхами и тревогами людей каждый день, каждую ночь — в любое время. Но ты сидишь тут и грезишь о каких-то несбыточных планах. Не зря тебя прозвали Грезящим Владыкой, вот только грёзы твои — пустые. — Я могуч, но я не всемогущ. Даже мне это не под силу. А в том случае, если ты мне поможешь, мы сделаем всё и сразу — спасём всех в один момент. — Любопытно, — Юмэ повнимательнее вгляделся в бесстрастную маску, покрывавшую нематериальное лицо Фауста. — Чтобы уверить меня окончательно, ты должен посвятить меня в подробности, но я после этого могу и отказаться, и, зная твой план, буду иметь возможность тебе помешать. — Ты же знаешь, что не сможешь мне помешать, — Фауст сказал это без злобы и без самодовольства. Он просто констатировал факт, и Юмэ принял его. — По крайней мере, я буду стараться делать это до тех пор, пока моя душа жива. — А хочешь ли ты тратить жизнь на то, чтобы отсрочить неизбежное на пару десятков лет? Пойми, Алькор, срок твоей жизни для меня — ничто. Я же сказал, что буду ждать, сколько потребуется. — А может я остановлю тебя раз и навсегда, — Юмэ сощурил глаза. Он знал, что голубое сияние в щелях его шлема прекрасно передаст это выражение. — Чем дольше мы с тобой разговариваем, тем меньше я тебе доверяю. Наверняка твой план — это какой-то дикий кошмар, который не может приснится даже законченному маньяку. Я не хочу, чтобы ты достиг своей цели, к чему бы она в конечном счёте ни привела. — Меня впервые вызывают на дуэль. По крайней мере, сколько себя помню, пока я жил в Чистилище, никто не осмеливался. — Биш говорил, что у вас тут есть арена, — вспомнил Юмэ. — Пойдём посмотрим, как дерутся другие соул найты, Ваше Величество, а потом сами немного помахаемся. Что скажешь? Заодно и проверим, действительно ли я тебе подхожу, потому что я что-то очень сильно сомневаюсь. Я просто мусор. Ты ошибся. И на арене ты это поймёшь. — Нет, Алькор, ты заблуждаешься. Ты не мусор. Ты славный малый, вот что я тебе скажу. И я это докажу. А ещё сумею тебя убедить. После дуэли ты встанешь на мою сторону добровольно. И они пожали друг другу руки. Человек в цилиндре появился вновь и улыбнулся.