Soul Knights 3: Грезящий Владыка

Кошмар, казалось, обладал собственными разумом и душой и не собирался кончаться. А он всё шёл и шёл по нескончаемым лабиринтам этого кошмара в поисках выхода или хотя бы полоски света, которая могла бы показать: вот он, свет, он здесь, сюда тебе нужно двигаться… Но, увы, до конца сна ему так и не удалось найти выход. Проснувшись, Юмэ машинально выключил будильник и поднялся в сидячее положение. Его глаза были выпучены, они практически вылезли из орбит, а рот оставался открытым, хотя это он понял не сразу. Но как только понял, то тут же прикрыл его руками и заозирался по сторонам. В голову ему пришла мысль, что он мог кричать и до смерти перепугать мать, но судя по тому, что никто так и не пришёл, его вопль был безмолвным — самым страшным из всех воплей на свете. Ещё несколько минут Юмэ сидел в постели, пытаясь осознать, где находится, чем является и, что важнее, что ему нужно делать. А затем пять болезненных букв отпечатались в его сознании, заставив скорчиться от невыносимой муки: «Школа». Он обещал матери, что сегодня пойдёт в школу. Нехотя, как и всегда, Юмэ встал и начал собираться. Вот только на этот раз ему действительно не хватало сил — почти физически. Он совершенно внезапно понял, насколько сильно истощён интеллектуально и душевно — то ли от одной этой безумной ночи, то ли от череды бесконечных ночей, наполненных сражениями, переживаниями и утратами. Юмэ вскинул взгляд к потолку, затем перевёл его на алеющие за окном небеса и прикинул, что это безумие продолжается уже несколько недель — с тех пор, как появился Хора. «Хора…» — Юмэ уж было подумал сжать кулаки и преисполниться ненавистью, но злиться на Хору он почему-то не мог, несмотря на то, что с него всё началось, несмотря на то, что это он на пару с ещё одним чудовищем поселился в его душе. Мысль о чудовище резанула Юмэ как ножом как раз в тот момент, когда он накинул на плечи пиджак. «Кто… Что это было?» И тут он вспомнил: в ту ночь, когда Хора впервые надел на его палец кольцо, произошло нечто похожее: что-то очень тёмное, древнее и злое завладело его существом, а затем отпустило, однако, не совсем. Юмэ был прикован к цепи, которая тянулась куда-то в непроглядный мрак. И с другой стороны его держало оно. Одевшись и собрав портфель, Юмэ сел на кровать, взялся руками за голову и попытался собрать всю картину в единое целое. Прежде всего, ему хотелось с точностью припомнить события этой ночи. Но он не мог. Встреча с Фаустом, разговоры, арена… А затем всё заполонял туман. Чем больше оно овладевало им, тем менее реальным становился мир неистовых душ — отныне такой сказочный, страшный и бесконечно далёкий. Вот за что Юмэ ненавидел эту тварь, кем бы, чем бы она ни была: она отбирала у него реальность мечты. Он вышел из комнаты и спустился по лестнице, надеясь, что ему удастся выпить хотя бы кружку чая. Однако путь до кухни оказался тем ещё испытанием. Спустившись наполовину, Юмэ почувствовал слабость, его колени подкосились, сердце забилось неистово, а в глазах всё поплыло. Ему стало страшно. По-настоящему страшно. Что же с ним стало? В какую развалину он превратился? И где теперь взять сил, чтобы противостоять коварному Фаусту, который определённо решил его погубить? Беспощадный кровосос забирал все его силы. Он вцепился в самое сердце его души намертво и не собирался сдаваться, а вот Юмэ уже почти проиграл, не успев начать. Он больше не владел ситуацией, не держал свою жизнь в руках. Он был бездумной марионеткой и меньше, чем когда-либо, имел шансы спасти себя самого от непроглядной тьмы. Когда Оомори Такэра выглянула из кухни, чтобы узнать, почему он так долго спускается, она застала его плачущим на лестнице. Он сидел на шестой ступеньке и закрывал глаза руками, плача неслышно и бесконечно печально. Такэра не видела сына плачущим уже лет семь, а то и больше. — Эй, Оомори, — сказала она. Когда Юмэ поднял взгляд, то увидел на её лице не осуждение и не изумление, а улыбку. — Выше нос. Не смей расклеиваться! Вот чего я тебе никогда не позволю. И она исчезла. А Юмэ всё думал о том, что её улыбка была горькой, очень горькой, и прятались за ней не тёплые чувства, а некая необъяснимая боль, которая ему и не снилась. Тогда ему показалось, что он действительно не имеет права расклеиваться — хотя бы потому, что эта женщина, его мать, пережила такое, что ему и вообразить трудно. Пережила ради того, чтобы родить и вырастить его, сделать его человеком и отпустить в мир… Как же она вдохновляла его.

***

Юмэ мужественно вытерпел целый день в школе и даже позволил себе усмехнуться, поняв, что в обычное время он чувствует себя не лучше. Разница состояла лишь в том, что теперь для его апатии и усталости были причины. Однако Юмэ не собирался использовать свой бой как оправдание. Первым предметом в череде бесконечных контрольных был английский язык. Юмэ отважно сражался с глаголами и временами и получил честные шестьдесят пять баллов, чем очень гордился. Когда он похвастался Риоко, она его ударила по затылку. У неё было восемьдесят*. Риоко старалась вести себя так, будто ничего не произошло, но ей всё было известно, — Юмэ знал это. Более того, она, быть может, очень себя винила. В прошлый раз она привела его к двум безумцам — Бишопу и Мирай, правда, сама за это поплатилась. Вот и теперь, думал Юмэ, ей, скорее всего, тоже придётся несладко, если Фауст возьмётся за Юмэ всерьёз. Может поэтому он не мог на неё злиться. «Хотя, нет, — подумал Юмэ, увидев, как Риоко искренне улыбается, разговаривая с Куришимой, забыв на мгновение о своей вине. — Я просто её очень сильно люблю». Он перевёл взгляд и посмотрел в окно — на зеленеющий снаружи мир. «Ты мой единственный добрый друг. Спасибо».

***

Риоко заговорила честно только после уроков, когда они с Юмэ остались с глазу на глаз и с удовольствием уплетали мороженое на тенистом заднем дворе школы. — Прости, Юмэ, — начала она, боясь смотреть ему в глаза, и потому глядела на мороженое в своих руках. — Я снова усугубляю твоё и без того паршивое поражение. — Это лишнее, Риоко, — Юмэ тихонько усмехнулся, прикрыв глаза. — Я сам чувствовал, что мне нужно пойти к Фаусту. Быть может, это судьба. Никто меня не заставлял. К тому же, страдать мы будем вместе, как и всегда. — Приглашаешь меня сразиться и победить властителя мира душ? — Конечно! А что, могут быть какие-то возражения? — Нет, — Риоко покачала головой и не смогла скрыть улыбки. — Никак нет. Юмэ выставил кулак, и Риоко ударила о него своим кулаком. — Но ты постой, — сказала внезапно она и встала. — Мы должны сходить кое-куда. — Что? Куда? Зачем?.. — мигом растерялся он, не понимания, почему нельзя просто насладиться мороженым в жаркий летний день на благословенном, облитом тенью заднем дворе школы. — Понимаешь, Юмэ, — начала Риоко, смутившись уже по-настоящему. В такие моменты ей бывало трудно говорить. — Сейчас твой главный враг — не Фауст. Тебя поразил некий более опасный душевный недуг. Следовало ей это сказать, и в сердце опять закололо. Юмэ постарался сделать вид, что ничего не произошло, и потому сказал: — Может, ты и права. Ты же была там, на арене, да?.. — Видела издалека, — ответила Риоко. — Я всё видела, Юмэ, и, если честно, не поверила своим глазам. Это… Это было оно, да?.. — Это было оно, — кивнул Юмэ с самым серьёзным выражением. — Я, наверное, видел и понял меньше твоего, наблюдал за всем будто со дна глубокого колодца… — Так значит, в том кольце что-то всё-таки было, — протянула Риоко одновременно серьёзно и грустно, будто сожалея. — Но что?.. Юмэ пожал плечами: — Оно, — он немного подумал. — Я должен победить его прежде, чем брошу вызов Фаусту. — Юмэ, ты же несерьёзно, — Риоко усмехнулась одновременно сочувствующе и издевательски. — Ты не сможешь бросить вызов Фаусту. Никто не может. Даже все мы. Это бесполезно. Это немыслимо. — Хм-м… — Юмэ снова задумался. — Интересно, а может ли оно помочь мне победить Фауста?.. — И думать забудь! — глаза Риоко расширились. — Чем бы оно ни было, это в любом случае соул итер, или что-то на него похожее… Короче говоря, нельзя тебе позволить ему находиться в твоей душе! К тому же, если он настолько силён… Непривычно было видеть Риоко такой испуганной и растерянной. Юмэ бы над ней посмеялся, если бы ситуация не была такой серьёзной. К тому же, она ведь беспокоилась о нём. Она действительно беспокоилась. Так и не дождавшись слов Юмэ, Риоко снова заговорила: — И поэтому я хочу отвести тебя кое-куда. Возможно, там тебя смогут вылечить от твоей душевной болезни. — А если я не захочу? — У тебя будет время подумать. В один миг ничего не случится. Давай просто попробуем. В крайнем случае… Считай, что я хочу познакомить тебя со своими старыми друзьями.

***

«Знавал я уже твоих старых друзей» — уж было хотел сказать Юмэ, снова и снова вспоминая Мирай и Бишопа, однако, речь шла вовсе не о соул найтах. Риоко сказала, что они едут на станцию Уэно. Юмэ там никогда не был и не мог даже представить, что его там ожидает, но верил, что старые друзья Риоко, о которых она говорила в этот раз, — как минимум не серийные маньяки, а самые обыкновенные люди. По крайней мере, ему очень хотелось на это надеяться. Риоко молча вышагивала впереди, как будто не хотела, чтобы кто-то принял Юмэ за её компаньона. Он на её личное пространство не посягал и послушно шёл сзади, оглядывая достопримечательности. О станции Уэно он слышал только благодаря одноимённому парку — одному из самых красивых мест любования сакурой в городе. Риоко, к сожалению, вела его совсем не туда и даже не в жилые районы, которые благополучно прошла насквозь. Её путь лежал дальше, а куда — Юмэ даже представить не мог. Вскоре они приблизились к воротам ещё одного парка, но он выглядел гораздо мрачнее и неприветливее, чем парк Уэно, да и размерами ему явно уступал. За высокой решётчатой оградой из чёрного металла виднелись полузапущенные дорожки среди деревьев. Ограда, кстати, была увенчана довольно грозного вида шпилями. На середине поляны в отдалении виднелся фасад какого-то здания — не то старинного, не то стилизованного под старину. По всей видимости, территория охраняемая. Юмэ уж было подумал, что Риоко ведёт его в какое-то запретное место, но под сенью ветвистой дзельквы на глаза попалась блестящая медная табличка с надписью: «Дом весёлых детей Хирои» — Хирои… — задумчиво пробормотал Юмэ. — Неужели… Неужели это?.. — Да, — Риоко кивнула. — То самое место, где выросла и по сей день живёт Мирай. А ещё Лорин. И множество других «весёлых детей», — с горькой усмешкой добавила она. Она любовно провела рукой по блестящей медной табличке. — Я не была здесь столько лет… Знаешь, стояла под этой дзельквой и всё наблюдала, а заходить никогда не решалась. Боялась, что Лорин, увидев меня, сделает что-то страшное. Или Мирай… — А теперь не боишься? — Боюсь, конечно, — ответила Риоко, продолжая глядеть на табличку, однако, взгляд её был направлен сквозь неё. Она была погружена в воспоминания. — Но желание очутиться здесь снова гораздо сильнее страха. К тому же, я уверена, что здесь и только здесь ты можешь получить помощь. — Каким это образом? — воскликнул Юмэ, чуть было не сорвавшись на крик. Его нервы шалили с самого утра, и он ничего не мог с собой сделать. Начинала возвращаться мышечная слабость, и он боялся, что может свалиться на землю в любой момент. — Сам поймёшь, — поймав на себе скептический взгляд Юмэ, Риоко смягчилась, выражение на её лице стало почти умоляющим. — Прошу тебя… Пошли со мной. Юмэ тяжело вздохнул и наконец согласился. Кажется, этот поход был куда нужнее Риоко, нежели самому Юмэ, и он не собирался отказывать ей в помощи. Она явно нуждалась в дружеской поддержке. Минув чёрную ограду, они прошли по тропинке и направились к дому. Юмэ слышал детские крики и их смех, а ещё — скрипку. Кажется, кто-то вовсю репетировал. Юмэ поднял взгляд. Игра скрипки доносилась со второго этажа. — Это Лорин, — тихо сообщила Риоко. — Он всё ещё не бросил скрипку… Я стояла здесь и слушала его игру все эти годы. Они обошли дом, подошли к фронтону и направились к крыльцу, но их внимание привлекли два воспитанника, сидевших на скамейке. Вернее, мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати сидел, а рядом с ним стояла девушка и что-то пыталась ему объяснить. К скамейке была привязана жизнерадостного вида собака с бурой шерстью. Мальчишка выглядел ужасно и сразу же вызвал в Юмэ отвращение: его лицо было перекошено безумной гримасой, а двигался он, будто старая заржавевшая машина и, кажется, даже встать не мог — рядом находилась инвалидная коляска. Девушка стояла к ним спиной. Юмэ увидел лишь её скромное чёрное платьице и нереального цвета волосы, вернее, волосы, в которых отсутствовал всякий цвет — они были абсолютно белыми. А ещё он слышал её голос — прекрасный, нежный и мелодичный. Тон её напоминал учительский, поэтому Юмэ и подумал, что она что-то объясняет. Говорила она, кстати, на каком-то непонятном языке — то ли немецком, то ли итальянском. Он некоторое время завороженно пялился на движения её худой спины и тонких бледных ног, выглядывающих из-под платья, на волнения нереальных бесцветных волос и заслушался голосом, напоминавшем идеальную симфонию. Только несколько секунд спустя он заметил, что Риоко стоит и смотрит на них практически со страхом. — Я их раньше не видела… — Наверное, тут часто появляются новые воспитанники, если они вообще воспитанники. Это нормально, — попытался успокоить её Юмэ, но Риоко почему-то не нашла его объяснение приемлемым и продолжала смотреть на незнакомых новичков настороженно. Девушка, кажется, услышала их разговор и обернулась, но по её лицу было видно, что она не понимала ни слова. Правда, Юмэ об этом и не думал. Он невольно залюбовался лицом незнакомки, которое оказалось довольно миловидным, а ещё… Ещё её глаза. Они тоже не имели цвета и пугали своей пустотой в первую секунду, но затем Юмэ понял, насколько же это прекрасно — лишённые всякого цвета бесконечные озёра её глаз. — Bonsoir! — жизнерадостно воскликнула девушка и улыбнулась. — Tu cherches quelqu'un? ** — Э-э-э… — протянул Юмэ. — Вы не говорите по-японски? — спросила Риоко. Когда девушка склонила голову набок, задавая немой вопрос, Риоко вздохнула. Наконец, незнакомка поняла, в чём дело, и крикнула, подняв голову ко второму этажу: — Lorin! Ils parlent ne pas français! Aide moi!*** Юмэ заметил, как Риоко напряглась при этих словах, и знал почему: в начале фразы незнакомка произнесла имя Лорина, правда, она очень сильно картавила букву «р», изменяя её почти до неузнаваемости, подобно тому, как сам Юмэ, да и все японцы, изменяли магическую западную букву «л» на эту самую «р». Они ждали. Незнакомка непринуждённо раскачивалась на носках, заложив руки за спину, а Юмэ тем временем наблюдал за ней исподтишка, но затем понял, что скрывать свой взгляд ему ни к чему: незнакомка не наблюдала ни за ним, ни за чем вокруг. Она поворачивала голову или поворачивалась всем телом только на какие-то звуки или, например, запахи — кажется, в доме готовили ужин, и как только ароматы неизвестных кушаний проникли на кухню, незнакомка повернулась в сторону дома и с удовольствием втянула воздух носом. В ней чувствовалось какое-то детское очарование и при этом как будто могущественный интеллект и развитый духовный мир. Она была взрослым ребёнком во плоти. Сумев отвести взгляд от неё, Юмэ вспомнил о странном мальчишке. Он всё ещё полулежал на скамейке и, казалось, корчил рожи. Привязанная к скамье собака ловила бабочек. Скрипка, тем временем, замолчала, а через минуту-другую на пороге появился ещё один незнакомец. Это был мальчик помладше Юмэ, но у него было такое надменное лицо, что, казалось, он считает себя умнее любого столетнего мудреца. Образ дополнял строгий фрак, который выглядел немного неуместно на столь юном теле. Кажется, это и был Лорин. Он по очереди оглядел всех присутствующих ленивым взглядом, а затем слегка склонил голову и обратился к Риоко без всяких эмоций: — Здравствуй, Риоко. Рад тебя видеть. Риоко ему ничего не ответила, а Лорин, тем временем, подошёл к незнакомке и начал стремительно щебетать с ней на странном мелодичном языке. Затем он повернулся к Юмэ и Риоко сказал: — Познакомьтесь, это Жаклин, моя добрая подруга. Она прилетела к нам из Франции. Мы работаем вместе: я играю на скрипке, а она — на пианино. И она, кажется, мечтает с вами познакомиться. Чем-то ей понравились ваши постные лица. «До чего же высокомерен этот малец!» — подумал про себя Юмэ, прикинув, что этакого душку даже он мог бы переломить об колено, но говорил Лорин, увы, без малейший признаков агрессии. Если подумать, Юмэ и Риоко действительно стояли здесь с постными минами, пока Жаклин пыталась проявлять признаки дружелюбия, и Юмэ стало совестно за свои мысли. В нём пробудилась какая-то непримиримая внутренняя агрессия, и он очень пытался с нею бороться. Кажется, на самом деле он был зол на самого себя, потому что с окраин сознания не сходили надоедливые и пугающие мысли о его бое. Единственное, что ему помогало — образ девушки, которую он знал едва ли несколько минут. Ему даже стало неудобно, что он не может перестать смотреть на неё и одновременно представлять в голове. Юмэ посмотрел на Риоко и был готов провалиться сквозь землю. Она уже чуть не плакала и сдерживала радостные рыдания, совсем как старушка, увидевшая своих детей после многолетней разлуки. Наконец, она не выдержала, заключила Лорина в объятия и разрыдалась: — Ло-о-о-орин! — хныкала она. — Мой дорогой Лорин! Ты так вырос! Лорин недовольно ворчал и силился вырваться из её хватки, а Жаклин, смеясь, захлопала в ладоши, а потом присоединилась к объятиям. Юмэ внезапно захотелось оказаться там, между её худых бледных рук, и ему снова стало неудобно за свои странные желания. Когда Жаклин отстранилась, она снова заговорила с Лорином, а он начал объяснять, обрадованный тому, что Риоко его отпустила: — Мы покажем вам дом. Ты, Риоко, давно здесь не была, а твой друг… Прошу прощения, как вас?.. — Оомори Юмэ. — Оомори-сан, я так понимаю, здесь впервые? — Да, — кивнула Риоко, уже куда спокойнее. — Будет очень здорово, если вы проведёте нам экскурсию. Жаклин снова захлопала в ладоши и запрыгала на месте. — Je vais faire du thé! **** — с этими словами она отвязала собаку. Собака вбежала в дом, а вслед за ней скрылась и сама Жаклин. — Прости, Лорин… Кстати, можно на «ты»? — решил для начала уточнить Юмэ. — Конечно, — кивнул тот. — Вы всё-таки старше меня, Оомори-сан. — Пожалуйста, называй меня просто «Юмэ» и обращайся на «ты». Когда мне говорят «Оомори-сан», я чувствую себя разваливающимся старцем. Стоило добавить, что никто никогда не называл Юмэ «Оомори-сан». К величайшему его изумлению, Лорин улыбнулся, а потом едва заметно прыснул в кулачок. — Хорошо, Юмэ, будь по-твоему. А ты забавный! Ты встречаешься с Риоко? — Нет, я умру в одиночестве, — мрачно ответил Юмэ. — Мы с Риоко просто одноклассники и приятели. — Это здорово. Я тоже хочу умереть в одиночестве. Юмэ громко прокашлялся, чтобы прервать разговор. Настолько странного ответа он не ожидал получить. — Ладно, — Лорин поднял взгляд к окнам второго этажа. — Пойдёмте, а то Жаклин расстроится. — Эй, а что с ним? — Юмэ кивнул на странного мальчика, которого Жаклин оставила на скамейке. — А, это Микото, — Лорин махнул рукой. — У него ДЦП, но он тот ещё умник. По нему не скажешь, конечно, но те, кто умеют общаться с парализованными, иногда поражаются его уму. Он художник, работает специальной кистью, и большую часть времени проводит на улице — ищет вдохновения и размышляет, а под вечер просит вернуть его в комнату и творит там до рассвета. Он славный малый. Юмэ недоверчиво взглянул в лицо Микото. Ему казалось, что тот даже не мог обидеться, если на него долго пялиться, но на самом деле он всё понимал. Великий ум и широкая душа, запертая в этой изуродованной пустой оболочке. У Юмэ на душе стало тяжело, и ему захотелось уйти как можно дальше и забыть этого свидетеля мировой несправедливости. Когда они уже зашли в дом, Юмэ подошёл к Лорину вплотную и прошептал ему на ухо: — А Жаклин? — Сам с ней поговоришь. — Но она же говорит по-французски! — Она учит японский уже дня три. Ещё пару дней — и она будет шпарить на нём как урождённая японка. Ещё один великий ум! Мне с такими как она и Микото не тягаться. Я просто музыкант. И вот когда Жаклин закончит своё обучение, вы наговоритесь вдоволь. Я вижу, что тебе не терпится. Абсолютно огорошенный, Юмэ отступил от Лорина и даже простоял какое-то время на месте. Он плохо воспринимал, что происходит вокруг, и не мог как следует изумиться величине и роскошности холла — то был холл классических старинных особняков, с большой парадной лестницей, коврами, здоровенными картинами и разного рода антиквариатом. Да уж… Если тут решат поиграть какие-то озорные детишки, то всей этой роскоши не поздоровится. Лорин повёл их на второй этаж, в просторную, практически не меблированную комнату. Первым делом в глаза бросался огромный рояль из чёрного лакированного дерева, рядом с ним громоздилось ещё несколько музыкальных инструментов, в том числе скрипка. В отдалении, у противоположной ко входу стены находился стол и комплект стульев, возле которых возилась Жаклин. Жизнерадостная бурая собака носилась вокруг Жаклин, как бы желая удостовериться в том, что с ней ничего не случится, а дымящиеся фарфоровые чашки уже ждали гостей. Садясь за крошечный стульчик и беря в руки ещё более крошечную кружечку, Юмэ не мог отделаться от впечатления, что его пригласили на чаепитие кукол, какие девчонки устраивают в детстве в залитых солнцем садах или в глубине своих наполненных игрушками комнат. Но в то же время он чувствовал нежность и взрослую заботу, с которой Жаклин заваривала чай и разливала его по этим кружкам для дорогих гостей, которых, впрочем, не знала вообще. В конце она принесла торт и разрезала его с не меньшей любовью, и с не меньшей любовью разложила куски в миниатюрные сервизные блюдца и подала каждому. — Здесь… Очень мило, — заметила Риоко, держась за ручку чашки. Она даже зарделась. Кажется, и она когда-то была прелестной девчонкой, устраивавшей чаепития для кукол, и окружение напомнило ей об этом. Жаклин произнесла какой-то тост прежде, чем отпить, и только через секунду Юмэ понял, что она попыталась произнести «Выпьем»***** на японском, но получилось у неё не очень хорошо — очень уж сильно фонетика отличалась от её родного языка. Риоко и Лорин повторили тост и отпили вслед за Жаклин, а Юмэ не сумел открыть рта и приложился сразу. Впрочем, Жаклин это польстило — ей показалось, что Юмэ настолько не терпится попробовать её чай. Напиток оказался горячим и горьким, но не таким, как обычный чай. Чтобы перебить горчинку, Юмэ отломил маленький кусочек от торта чайной ложкой и положил его в рот. И вот тогда его окутало блаженство сочетания двух противоположных вкусов. — Жаклин сама собирает травы в горах, а затем сушит их и делает чай, — сообщил Лорин как отец, хвастающийся дочерью. — Правда, у него очень необычный вкус? — Юмэ, что я вижу? Неужели ты пьёшь горячий чай без сахара? — глаза Риоко округлились. — Было бы невежливо осквернять такой прекрасный чай сахаром. Жаклин и Лорин посмеялись. — На самом деле его можно пить и с сахаром. Ничего он не испортит. Просто вкус немного притупляется, букет не раскрывается полностью. Это как с дорогими винами. — Au fait! — Жаклин хлопнула в ладоши. — Veux-tu du vin? ****** Лорин что-то ей ответил, заставив окраситься её лицо в оттенки печального понимания, а затем объяснил: — Я сказал ей, что мы все несовершеннолетние, и она, кстати, тоже. Во Франции совершеннолетие наступает в восемнадцать, поэтому Жаклин считает себя вольной употреблять всё что хочет, но в Японии это запрещено вплоть до двадцати. Юмэ почему-то смутил тот факт, что Жаклин уже восемнадцать или, может, даже девятнадцать. А ему только семнадцать исполнялось в этом году. Жаклин сидела надувшись и всё время поглядывала на Лорина, так, будто это он был виноват в введении запрета на употребление алкоголя до совершеннолетия и в продлении наступления этого самого совершеннолетия до двадцати лет. Как только третья порция чая и торт были на исходе, Лорин встал и хлопнул ладонями о стол. — Ладно, а теперь, прежде, чем мы покажем вам дом, позволите сыграть для вас? Жаклин перестала дуться, поняв, кажется, о чём идёт речь. — Конечно! — обрадовалась Риоко. — Я тоже не против, — как-то уж слишком мрачно ответил Юмэ. Оба — и Лорин, и Жаклин — поднялись из-за стола с каким-то фантастическим изяществом и с грацией профессиональных актёров двинулись к инструментам. Собака сопровождала Жаклин до тех пор, пока та не села за клавиши рояля, а затем куда-то пропала. Юмэ и Риоко встали и машинально подошли к ним, им хотелось быть как можно ближе. Музыканты не шептались, не сговаривались и не перекинулись даже словом. Казалось, они точно знают, что нужно играть, и не могло даже в мыслях возникнуть предположение, что они ошибутся и начнут играть разные композиции. Жаклин вступила первой. Она ритмично нажимала на клавиши, и, если честно, уже только эта элементарная игра вполне могла удовлетворить самое привередливое чувство прекрасного, однако, спустя мгновение к ней присоединился Лорин. Его партия была гораздо более сложной, основной, но без партии Жаклин звучала бы пусто и неполноценно. Мир погрузился в безмолвие. Его наполняло лишь два голоса — это пели рояль и скрипка, могучий величавый брат и его крохотная изящная, словно первая весенняя птичка, сестрица. Юмэ показалось, что в комнате стало темно, и лишь силуэты двух музыкантов выделялись на фоне общих сумерек двумя цветными образами — неведомый свет поддёрнул и обвёл их силуэты, придав им той же фантастичности, которой обладала музыка, которую они играли. Риоко слушала не дыша. На её глазах выступили слёзы, и нельзя было понять, связанно это с музыкой или чем-то другим, но образы, рождавшиеся в голове благодаря играемой композиции, были настолько трогательно красивы и печальны, что Юмэ был готов поклясться: да, чёрт возьми, он и сам готов заплакать под давлением одних только рождающихся и исчезающих нот. Он практически видел их — эти едва уловимые элементы прекрасного, выскальзывавшие из-под рук музыкантов. И сразу же исчезли все тревоги. Все никчёмные его треволнения. Даже если от него зависела бы судьба всего мира, он бы ни за что не стал беспокоиться и думать об этом в тот момент, когда пели эти двое — рояль и скрипка. Постепенно коварство и злоба Фауста, сила чудовищ, схоронившихся внутри него, угасали — все вместе. Батальоны нот не оставляли им ни шанса. Музыка менялась. Она становилась то преувеличенно скорбной, то, наоборот, набирала силы и принимала торжественные оттенки. Исходя из сложности композиции, Юмэ был готов заключить, что она классическая. Но это был отнюдь не Бах, которого он накануне слушал вместе с Фаустом во время их беспощадного боя. Бах был весёлым и задорным, а этот музыкант… В его симфонии было столько трагизма. Юмэ и не заметил, как Лорин и Жаклин кончили играть. Пианистка встала, и они вдвоём поклонились своей немногочисленной публике, совсем как настоящие музыканты. Риоко захлопала в ладоши, и Юмэ, недолго думая, присоединился к ней. — Я знаю эту композицию! — радостно воскликнула Риоко. Юмэ ещё никогда не видел её такой открытой и счастливой. — Это сотый опус Шуберта! Ты разучивал его ещё тогда, три года назад, Лорин, но тебе не хватало хорошей пианистки. — Как видите, я её нашёл, — Лорин с улыбкой кивнул в сторону Жаклин, заставив её захихикать и зардеться. — Моя цель достигнута. Мне больше не к чему стремиться, но это вовсе не так уж плохо. Теперь мы просто будем играть и наслаждаться нашим идеальным сочетанием. По канону этот опус играется в трио, но я думаю, что третий человек только испортит наш дуэт. Юмэ почувствовал что-то отдалённо похожее на ревность. Его улыбки и кивки в стороны Жаклин, та лёгкость, с которой они общались, и, наконец, их идеальная совместная игра… Они, казалось, подходили друг к другу во всём, и Юмэ это раздражало по непонятным самому ему причинам. Ему самому захотелось стать гениальным музыкантом и знатоком французского языка, чтобы занять место Лорина и быть с этой удивительной, почти сказочной девушкой. Он не понимал, что с ним происходит. Образ Жаклин, родившийся и застывший в голове, мешался с образом Куришимы. Они были похожи и в то же время так сильно отличались. И, что страшнее всего, Юмэ казалось, что чувства, которые он испытывает к обеим, очень схожи, или даже чувство к Жаклин становится гораздо сильнее с каждым мгновением. Он потряс головой, чтобы отогнать эти нелепые мысли. Ему стало страшно, что они могли родиться в его сознании. Он хотел от них отгородиться, а лучше всего — выкинуть. «Ты всё равно сюда больше никогда не придёшь, ты видишь её в первый и в последний раз. Забудь всё. Забудь, как страшный сон» — твердил он себе, как мантру, но снова и снова возвращался к источающему величайшую любовь к жизни и лучезарному лицу Жаклин. «Да… Она… Она меня спасёт». — Ладно, — Лорин заставил его выплыть из цепких мыслей, и Юмэ был ему отчасти благодарен за это. — Как насчёт ещё парочки композиций? А потом уж точно покажем вас дом. — Да, конечно, давайте! — Риоко захлопала в ладоши, совсем как маленькая девочка. Похоже, она и вправду любила Лорина какой-то странной, практически материнской любовью. Юмэ лишь кивнул с кроткой, но искренней улыбкой. Он хотел снова почувствовать это. Он снова хотел объединиться со вселенной и с игрой этой прекрасной музыкантки, а вместе с этим — и с самой музыканткой. Слушая её игру, он чувствовал, что между ними совершается некий утончённый и интимный романтический акт. В тот момент он был готов слушать её бесконечно. Лорин и Жаклин заняли свои места, и Юмэ с Риоко провалились в изящную пустоту.